Имени отравителя вслух я так и не произнесла, но князь и без того понял.
– Бабура!
Он оглянулся по ложнице – пусто, сунулся в сени.
– Людей за ключницей отправьте. Ко мне её. Быстро!
Я вышла за князем следом. Благояр Вышезарович ударил в сердцах ладонью по стене, лучина в светце затряслась, разбрызгивая по углам резкие тени. Дежурившие в сенях дружинники бросились выполнять приказ. Я усомнилась в том, что они найдут Бабуру Жилятовну. Не дурная же она после того, что натворила, в усадьбе сидеть и неприятностей ждать. Хотя с другой стороны не она в этом деле главная печаль. Ромей Фурий – вот кто голова всему разбою. Вот кого бы послушать. Нет у меня против него доказательств, но сердцем чувствую – он.
Князь прекратил стены ладонями избивать, заходил по сеням нетерпеливым шагом, и на каждом шаге приговаривал: ну, погоди, ну, погоди. Кому он так – своим мыслям или тётке Бабуре – понять было сложно, но основу я уловила: во гневе он предвзято страшен. В прошлый раз во дворе, когда одна половина жильцов по углам разбежалась, а другая шелохнуться боялась, Благояр Вышезарович лишь толику гнева своего показал. Нынче весь наружу выйдет.
Вернулись дружинники, сообщили, что тётки Бабуры нигде нет. Как сквозь землю провалилась. С утра вроде видели, а тут пропала. Князь рассвирепел. Брови сошлись, глаза налились красным. Вот он истинный Перун, только молний не хватает. Он повернулся ко мне, ожёг взглядом.
– Деда Боян меня беречь просил, – на всякий случай напомнила я.
Взгляд его стал мягче, дышать стало легче, но рубаха моя меж лопаток намокла. Ужас! Я когда против медведя с рогатиной выходила и то так не потела.
– Ты девка разумная, – успокоившись, заговорил князь, – так, может, скажешь, что дальше делать?
Это я могу. Что ж не смочь? Поверит ли только.
– Ромей во всём виноват, – выдала я без задумки. – Он яд дал, он отравить велел.
Князь долго молчал, жевал губы, взял зачем-то светец, подержал, поставил на место и лишь после этого ответил:
– На ромея не наговаривай. Он гость мой. Гость зла не учинит.
– А то как же, не учинит, – заспорила я. – Призови его к ответу, поспрашивай. На дыбе во всём сознается.
– На дыбе и ты во всём сознаешься. По одному подозрению кости ломать – ни в чём истины не найдёшь.
Вот как? Однако неправа я была, когда решила, что Благояр Вышезарович в гневе предвзят. Злоба злобою, а правда правдою. Такой государь достоин уважения. Но от своего я никогда не отступаю.
– Тебе, князь, истина дороже или жена любимая? Тётка Бабура всё бы рассказала, да упустил ты её. Твоя вина! Теперь спрашивай с того, кто явно тебе недруг. А уж недружественнее ромеев никого для нас нет.
Благояр Вышезарович только головой качнул. Вроде бы согласился, но мнение своё не поменял. И не поменяет. Не мне, пичужке лесной, чирикать в ухо дикому туру.
– Ладно, не хочешь ромея… – пошла я на попятную. – Купец есть в городе, Своерадом кличут. Где живёт – знаю. В то утро он княгине водицей душистой кланялся. Не в ней отрава была, ну да и здесь не всё просто. Его пытай.
Князь отмахнулся.
– Иди. Подумаю.
И я пошла. Уже на пороге я вспомнила про толстопузого друга Своерада и предложила на худой конец пытать его, но Благояр Вышезарович даже головы не поднял, только хмыкнул. Зачем, спрашивается, совета просил?
В амбаре меня ждал Поганко. Он сидел возле погасшего очага, тёр пучком травы начищенный до медного сияния котелок и отбивал зубами плясовую. Чего это он? Замёрз или испугался кого? И то, и другое подходило вполне, но холод я тут же отвергла, ибо в амбаре стояла такая духотища, что хоть сейчас в ледник беги отдыхиваться. Значит, страх всему причина. Странно, Поганко мальчишка смелый, абы чем его не напугать. Тут либо из гридей кто подзатыльников надавал, либо бесы дворовые набезобразили.
Я присела рядом на лавочку и спросила:
– Что случилось?
Поганко лишь быстрее зубами застучал и понурился. Что ж, не хочет говорить, не надо. Хозяин – барин. Тогда я решила отвлечь его от дурных мыслей и взялась выкладывать последние вести.
– Княгиню тётка Бабура отравила, больше некому. Вот ведь змея, правда? А по виду не скажешь. Поймать её надумали, да сбежала она. Ищут теперь. А ещё я хотела, чтоб ромея на дыбу вздёрнули, да князь не позволил. Говорит, гость. А какой он гость, коли чёрное замыслил? Нет, они с тёткой Бабурой из одного помёта выходцы. Ну да придёт их время, поскрипят косточками под грузом…
Поганко начал петь. Я оторопела: вот те на. Пел он громко, перевирая слова и мотив, и вообще, не пел, а орал, как кошки по весне, и мне очень захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым, успокоить. Я даже потянулась за полешком, но вдруг обратила внимание, что по щекам его катятся слёзы, а глаза косят в тёмный угол за ларем. Что он там видит? Мне самой стало страшно. Я нащупала под понёвой подарок дядьки Малюты, шагнула к ларю и рявкнула в голос: