– Мухомор… Мухомор…
– Да что ты заладил…
– Мухомор велел ромею тебя отдать… чтоб договориться… когда в порубе сидели… Больно-о-о!
Он зарыдал, а я начала понимать, что мухомор – это не гриб, а человек, и что он тоже за мной охоту устроил. А Сухач, стало быть, его подсыл. Вот же червяк поганый! Одну пшёнку с нами ел, одни сухари грыз, перинкой стелился. Как после этого людям верить? Я сказала Поганку, чтоб нёс верёвку, мол, повесим сейчас этого негодяя. Сказала не серьёзно, да и деревьев поблизости не было, но Сухач зарыдал громче, поверил в мои угрозы. То-то же! Я подождала, пока ему совсем страшно станет, а потом сделала предложение.
– Поступим так… Слышишь меня? Я никому не скажу, чего ты сейчас учудил, а за это будешь все мои приказы выполнять, покуда до дому не доберёмся. Понял?
– Понял, понял!
– Ну, живи тогда.
Я отпустила его руку. Некоторое время он ныл, косился на меня, поглаживал локоть, но вёл себя прилично. Поганко притащил-таки верёвку – где он, душа доверчивая, её нашёл? – и даже петлю смастерил, но я сказала, что необходимости в этом больше нет, и мы двинулись дальше.
Я задышала ровнее. Эта маленькая оказия не то чтобы меня успокоила и расставила всё по местам, но подтолкнула к разумным размышлениям. Утром я с дури да от обиды решила, что Гореслав меня совсем не любит, что я опять себе всё напридумывала, вновь размечталась, принялась разглядывать счастье, которого и нет вовсе. Но всё не так. Сейчас я поняла, что Гореслав потому меня прогнал, чтоб я ромею не досталась. Он для того там и бьётся, а с ним дядька Малюта и вся их маленькая дружина, чтоб я дальше жила, а стало быть, ночью ничего мне не привиделось: Гореслав и есть тот муж, с которым я детей растить готова. Вот как получается!
Но тогда я помочь ему должна. Если не могу сама, тогда к богам надо обратиться. Они всегда на стороне правых, а мы правы, надо только показать им нашу правду.
Я упала на колени, подняла лицо к небу и зашептала:
– Боги Светлые, оглянитесь: вот он стоит перед вами муж праведный Гореслав. Посмотри на него, господине Перун. Обрати взор свой на гридя храброго, ибо в храбрости его есть слава твоя. Мать Сва-Слава, тебе пою песнь эту. Несёшь ты на крылах своих счастье людское, кинь крупицу ему на плечи, себе на спасение. Тебе, Великий Род, кланяюсь, молю тебя и заклинаю: поделись с ним силою предков, и станет его сила твоею силою…
Я долго молилась, а Дажьбог внимал мне с высоты, но молчал. Боги редко с людьми разговаривают, а когда говорят, то слышать их могут лишь очень немногие, избранные, такие, как деда Боян или бабка моя. Но никого из них рядом не было и никто не мог сказать, что же Боги Светлые мне отвечают.
Сухач сидел поодаль, жевал травинку, на мои молитвы ему было до самого дна морского. Я подумала, что всё-таки надо ему шею свернуть, но он вдруг медленно поднялся, травинка выпала изо рта, а рука потянулась вперёд.
– Глянь…
Я повернула голову. Слева, как и обещал Гореслав, жидкой лентой вился лесок, я бы даже сказала: подлесок. Местным лесам до наших дебрей, как мне до Сварги. Но не это главное. Вдоль опушки, может быть в одной версте от нас, шли люди. Сложно было разобрать, кто они такие. Я встала, приложила ладонь ко лбу. Тётка Бабура тоже подслеповато прищурилась, хотя с её глазами, как и с ногами, в походы лучше не ходить. Однако именно она сказала первой:
– Не иначе дружина чья…
По мере того, как люди приближались, становилось понятно, что это воинский отряд. Бородатые мужи с закинутыми за спины щитами и с копьями в руках шли споро, будто опоздать куда-то боялись. Впереди вышагивал высокий старец в волчьем плаще и с посохом, а рядом – рядом огромного роста воин. Статный, седоголовый. Широкие плечи облиты кольчужным железом, на поясе боевой топор. Я вгляделась и обмерла…
Батюшка! Я вскрикнула и опрометью кинулась к нему. Он тоже меня заметил, закричал: Славушка! – и бросился навстречу. Как же хорошо почувствовать силу отцовских объятий! Батюшка сжал меня, я уткнулась ему лицом в грудь и заплакала. Как же хорошо… Я повторяла бесконечно: батюшка, батюшка, – а он гладил меня по голове и слегка покачивал, как на руках в детстве, когда спать укладывал.
Подошёл деда Боян, сказал:
– Слава Волоху… И ты, Бабура, здесь? Успели, – и повторил с облегчением. – Успели.
Нас обступили дружинники, многие были мне знакомы: мужи и парни из нашей деревни, из соседних, те, кого я не единожды в дверь выбрасывала. Все они откликнулись на призыв батюшки идти за тридевять земель вызволять его нерадивую дочь из рук разбойников. Вторка из Снегирей щерился на меня щербатым ртом. Это я ему зуб выбила, а он всё равно пошёл. Как же я им благодарна. Каждый норовил подойти ко мне, похлопать по плечу, потрепать по щеке, убедиться, что цела я. А Дажьбог взирал на нас с верхотуры и радовался.