— Клянусь, я верну тебе все до копейки, — вновь принялся уговаривать меня Пашка, — накоплю и верну. Ну, сам взгляни, какая там красавица идет. Нельзя, чтобы такая досталась какому-нибудь богатому старику.
— Сами мы за достойную цену продать это ружье точно не сможем. Молоды слишком, — высказал я свое мнение, уже внутренне согласившись на просьбу брата. В конце концов, то ружье мы вместе с ним захватывали. Да и брат же, глупо с ним ссориться из-за какой-то бабахи, пусть даже и такой замечательной.
— Можем обратиться за помощью к Амосову, — выдвинул предложение мой братец. У него-то ружье точно купят за нормальные деньги.
— Тогда ты и иди к нему, договаривайся, — мотнул я головой в сторону едущего чуть в стороне поручика. Хоть такую вот малость скинул со своих плеч.
Все же, так вот, сразу, с продажей ружья заниматься не стали. Амосов же был назначен над нашим обозом старшим, соответственно, в его обязанности входило сопроводить обитателей Слободы до самого рынка, проследить, чтобы те, кто собирался продавать там продукты собственного труда, без всяких утеснений пристроились в торговых рядах и уж потом….
— Это что это? — Вдруг послышался Пашкин возглас, перекрывший обычные шумы города, когда мы, всем нашим табором медленно и печально продирались уже по улицам Павловска. Медленно, потому что улицы в принципе были неширокими, и на них и без наших телег хватало людей и всевозможных транспортных средств. Так что именно «продирались».
Собственно, созерцанием всяческих небольших эксцессов я и был занят, когда услышал голос своего брата. Перевел взгляд. Мой братец, «вьюнош с глазами горящими», как непременно обозвал бы его какой-нибудь писатель, чуть ли не с кулаками лез к помещику Никанорову.
— Аполлон Севастьянович, потрудитесь немедленно сообщить мне, кто эти люди, и куда они повели Анюту? — Вот фрукт! Уже и имя вообще-то молчаливой красавицы, восседающей на одной из телег, узнать умудрился.
Надо ли говорить, что вообще это требование к хозяину крепостной девицы выглядело не очень вежливым, не говоря уж о том, что подобного ответа затребовал у вполне взрослого уважаемого человека еще не состоявшийся гимназист. Но все же помещик, не желая накалять неприятную обстановку, Пашке ответил.
— Анька эта уже третьего дня, как мной продана в компаньонки Аглае Федоровне Рюминой, вдове старого Павловского городничего, Никанора Александровича, умершего прошлой зимой от грудной жабы. Деньги за оную девицу мной уже получены, а сегодня, в Павловске, была намечена просто передача ее новой хозяйке. — И уже в конце ввернул издевательское: — у вас, молодой человек, остались еще какие-то вопросы или претензии по этому поводу?
— Нет, все понятно, — отвечал Пашка самым убитым голосом. Похоже, он уже наяву представлял себя этаким рыцарем в сверкающих доспехах, спасающим красавицу-девицу из рук какого-нибудь Кощея Бессмертного.
И таки это я не только свое ружье пожалел, когда вполне от чистого сердца подумал: «Вуф! Повезло!». В противном случае, нам, по возвращении, предстоял бы очень-очень непростой разговор с отцом, и не факт, что спаситель прекрасных дам за подобные выкрутасы не получил бы кожаными вожжами по одному, всем известному месту.
Продажа моего ружья разом сделалась неактуальной, но вот только поручик Амосов так не думал. Напротив, узнав, что именно денежный эквивалент суммы за это очень привлекательное оружие стал для нас, с Пашкой не слишком актуальным, он подкатил к нам со своим весьма занимательным предложением. Точнее, занимательным оно стало чуть погодя, после небольшого торга, а сначала выглядело и не так, чтобы очень уж привлекательно. Ну, редкая же, иностранная вещь, без всяких сомнений больших денег стоит, которых у нашего поручика не могло быть просто по определению.
— Парни, — объявил он нам первоначально, — если вы все равно решили это свое голландское ружье продавать, я могу предложить вам за него двести тридцать рублей серебром.
— Отец говорил, что подобной работы ружья он встречал в оружейной лавке Санкт-Петербурга, — я сразу решил привлечь тяжелую артиллерию в виде упоминания непосредственного командира Амосова, — тогда хозяин лавки выставлял цену в пять сотен целковых.
— Так это ж за новое ружье, а тут все же оружием уже пользовались, — моментально включился в торг бравый офицер, похоже, весьма довольный хотя бы тем, что не услышал от меня категоричного отказа.
— Так ведь и у нас тут не столица, — парировал я это утверждение. — У нас тут без особого труда отыщутся ценители, которые смогут за эту иноземную диковину и шесть сотен выложить, не поморщившись.