- Встречался. И стоило мне отвернуться, как… Прав ты! Он испарился. Думалось, что все показалось.
- Мне тоже. Но это взаправду! Я - тут.
- И я тоже не сплю?
- Уж не знаю! - Кикн рассмеялся - серебряно и так же легко - как его поступь, любое движение руки или пальцев.
- А лира тебе для чего?
- А для чего их придумали, как считаешь?
- Для развлечения… Но зачем прихватил ты ее с собою?
- А ты-то поешь и играешь? - поинтересовался Кикн.
“И что тут скажешь?! Мол, не люблю музыку - она мне как пытка? Нет!” - Не хотел расстраивать гостя Фаэтон, хотя еще недавно считал - нет ему никакого дела до какого-то там царевича - и тут все переменилось.
- Пою и играю.
- Ничего иного от сына бога искусства и не ожидаешь! Покажешь, что можешь?
- Но вдруг тебе не понравится?
- А ты попробуй! - Кикн протянул лиру Фаэтону.
Пальцы дрогнули в нерешительности на мгновение, но он взял инструмент. Коснулся струн - и по нитям души Фаэтона словно кто-то провел незримой дланью. И запел он, и звучала музыка, и лилось из него то, что так долго держал в себе.
Вспомнил он грустный мотив про лебедя - красивого и величавого, но у которого нет голоса, чтобы перекликаться с сородичам, дать знать о себе иным зверям с птицами и людям, а тем более - богам. И дана ему лишь одна песня - предсмертная.
Сам не ожидал от себя Фаэтон такого. Как закончил, глянул на Кикна - задумчивого и молчаливого.
- Великолепен твой глас, Фаэтон, и как хорошо, что ты не лебедь! - Царевич опять улыбался. - Теперь мой черед, так понимаю? Только не станем грустить дальше, договорились? Хочу, чтобы ты отринул тоску.
- Я и так. Теперь и навеки!
Фаэтон вернул ему лиру, чувствуя, что освободился от ноши, которую нес слишком долго, в молчании; свдинулось все наконец, рухнуло, покатилось с горы, а затем… испарилось. И на том месте, без этого замшелого и холодного валуна сожалений и печалей, казалось бы, вросшего в само естество - теперь распускались цветы, трели птиц зазвучали, все наполнилось красками, теплом и светом.
Музыка Кикна избавила его от этого бремени, подарила радость, желание петь и жить. Не для Аполлона - глухого, незрячего и равнодушного, ни для иных богов, а для себя и того, кто подле.
Фаэтон и не мог бы сказать, в какой миг чужеземная разудалая песнь - родом из далекой Лигурии (он и не ведал, где та находится, - но ведь не рядом?) - сделалась ему столь близка, а он уже вторил Кикну.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов