Историю он слышал эту неоднократно - от матери, Климены, но не от отчима, Меропа, - тот лишь кивал и говорил:
- То правда, большего не знаю. Всему есть причина. И велено мне стать тебе отцом не хуже родного. Удалось мне, как думаешь?
- Удалось, отец, - отвечал парень. И не поспоришь - мужчина этот их обеспечивал, кормил и одевал, веселил и никогда не покидал. Слова плохого не сказал и руки не поднимал - ни на пасынка, ни на мать. Да, пусть стар и ворчлив порой, а дочерей жалует больше, нежели его, так и пусть.
“Добиться бы правды от него!” - думал Фаэтон. Но, вестимо, клятвой какой уста его сомкнуты в вопросе этом - так что истины не дождешься.
Мать же рассказывала о давно канувшей в Лету поре восторженно и самозабвенно: горели очи, на щеках цвел румянец, а затейливых слов (смысла некоторых сын никак не понимал и до сих не ведает их доподлинного значения) и не счесть, - но как на устах материнских они перекатывались, возносились и падали, чтобы взмыть вновь - к солнцу, выше, еще! Голос ее - звонкий, мелодичный - как арфа - таким его Фаэтон сызмальства помнил - даже звучал иначе во время песни - именно этой, хотя мать пела (И сколько же сюжетов и рифм она держала в голове!) и другие.
Возможно, так она напомнить о себе желала - вот я, все еще здесь, слышишь ли ты нашу песнь, помнишь ли нашу любовь? Не забыл же ты меня и сына? Мы думаем о тебе каждодневно - заслоняем мокрые лбы руками, щуримся, но смотрим на тебя, - надеясь и уповая, что хотя бы ты нас видишь, как обещался, когда над нашими головами проносишься на солнечной квадриге. Мы преданы искусству и тебе, Сияющий!
И пусть отец - истинный, настоящий, родной - их покинул, более никогда не воротившись, обрек на одиночество, поступил жестоко (но такова природа богов всех, а иные поступали и того хуже - губили отпрысков и возлюбленных, превращали в зверье иль даже тварей, в молчаливые деревья и травы - что еще горше…), Климена любила его столь крепко даже сейчас.
Насчет отношения к богу, который обманул мать и бросил собственного отпрыска, парень так и не определился - глубоко-глубоко внутри он верил, что пока не пришел час, а внимание отца надобно заслужить. Только вот как это сделать, если сына бога искусств и музыки - не прельщают сии увлечения? И слуха отродясь нет - будто сатир на ухо наступил…
“Иль есть у отца сын куда утонченный в науках и искусствах, бог чистых кровей, от лучезарной богини или нимфы, а не полукровка, как я, что и вспоминать обо мне ему некогда?” - Юноша вздыхал и отводил взгляд от светила, прятался в тень и прохладу.
***
Люд вставал с восходом (когда богиня рассвета Эос отворяла двери золотого дворца Солнца), дабы жить и трудиться - так повелось. И семья Фаэтона поступала подобно прочим - всем на всём свете. И порой не хотелось ему пробуждаться и видеть, как золото красное тянется нитью на краю мира, не желал он слушать пение матери вновь, как к нему примешивался густой (будто ихор) басок Меропа, а после и голоса родившихся у них девочек - его сестриц.
И если смирился с таким положением дел отчим, то он - нет. И поражался, как подрос, тому, что воспитатель его в этот миг переставал хмуриться (довольства мало от воспевания соперника, который навек украл сердце твоей жены, даже если он бог), покачивал ногой в такт и нет-нет, а брал в руки инструмент, подыгрывал и подпевал.
Мать улыбалась, отчим - тоже, сын - делал вид, что и он рад - пению, наступлению нового дня (похожего на сотню предыдущих) и небесной колеснице, от взгляда на которую у него текли слезы (одно хорошо - можно их не скрывать, ссылаясь на яркий свет, - а от такого даже могущественные и древние Титаны поспешат заслониться).
Юноша не пел и не играл на инструментах, не брал примера с родителей, попросту не хотел, даже бунтовал, возможно. Похвалиться он мог лишь хорошим сложением, светлым волосом и ясностью глаз, прытью и уверенностью. А еще неплохо танцевал - но то результат иного толка - не от природной гибкости и изящества, а от тяжелой работы, метания камней и древка копья (без наконечника - уж так юнцы называли обточенные палки - больно хотелось изображать из себя великих бойцов), бега наперегонки и прочих мальчишеских забав, где ему удавалось добиться успеха.
С мальчишками он шибко не дружил, гулял и играл - и только, тайны рождения и тяготы с ними не обсуждал - все считали, что он сын старика Меропа - дело обычное, когда юная дева сочетается узами с мужем постарше. Да и не собирался парень делиться со смертными детишками, что отец-то его сам Аполлон - кто на смех подымет, иные - попросят явить божественную суть, коей в нем - ни капли, а кто и вовсе - скажет, мол, зови отца, пусть исполнит наши желания, не то поколочу!