Ни от матери, ни от отца Фаэтону не достался дар искусства и тяги к оному - музы не шептали ему ничего, в шелесте листвы и в звоне ручья - не слыхал он того, что заставляло мать и отчима порой насвистывать мотивы, заливаться трелями будто беззаботные пташки. Эти птичьи звуки, к слову, - докучали и злили его - ранним утром (Ведь возвещали они восход!), а в час предвечерний или ночной - даже пугали - ухнет сова или каркнет ворон - и пробегает озноб по спине - словно окунулся в холодную воду. Не видал в том юноша ничего потешного, когда Мероп начинал вторить ночным тварям, толкал пасынка в бок локтем, ведая прекрасно, что тот испугался и дышит едва. И сестры отцу поддакивали: ухали, каркали, пританцовывали, махали руками.
“Глупые!” - Парень отходил от них прочь и кричал уже вслух: - К трапезе вечерней опоздаем! Матушка станет браниться!
Но все знали, что добрее женщины нет. Никого Климена не наругает.
- Глупости! Мама наша добрая! Ух-ху!
- Ух-ху! Ух-ху! Ху!
- Не гневливая! Кар-кар!
- Давай с нами! Ух! Кар! Фьюр!
Фаэтон лишь махал на них рукой, вздыхал и шел скорее, - благо, ноги крепкие, быстрые.
А отчим с сестрами - накаркавшись и наухавшись, спугнув саму Гекату, - топали за ним да распевали новые песенки.
***
Климена говорила, что на одном праздновании, пятнадцать лет назад, встретила обворожительного мужчину, назвавшегося Фебом. Он обратил внимание на ее голос, стихи и песни, как пальцы умело ласкают струны, а дыхание, едва зарождающееся в груди, дает чистейший звук.
- И сам он оказался умел в музицировании и пении, стихах и рисунке! Такого спутника я и искала всю жизнь, мечтала о таком, - пусть даже не супруге, а знакомце… Мы говорили, пели и пили, а еще танцевали… Целый город позабыл обо всем на три дня и три ночи - все предались материям высшим! Тогда-то и появились в изобилии всевозможные произведения - поэмы и стихи, комедии и трагедии, песни и музыка, статуи и фрески! Музы благоволили творцам! И нам с Фебом. Так в моем разумении и выглядит пир на горе Олимп, акт творения! И тут чудо свершилось в мире смертном. О, это не передать ни словом, ни звуком, ни танцем! И после, когда праздник завершился, упали мы с Фебом на ложе, но не от усталости, а от любви. В тот день ты и появился в моем чреве.
- А потом он ушел, - напомнил Фаэтон, но даже такие слова - полные обиды, прогорклые, как порченая смоква, черные и горькие, как больная желчь - не трогали и не сердили мать.
- Тому есть причина, сын, - ответила она спокойно.
- Так расскажи! - заголосил он, не ожидая от себя подобного. К тому же, голос у него надломился - звучал то гулко, то хрипло, а вот сквозь взрослую мужественность проскальзывали высокие нотки - одним словом, не нравился ему собственный глас - звучал мерзко, слух не ласкал Фаэтону, куда уж там Аполлону - только каркать и оставалось! - Или это тайна?! Не желаю более слушать песен! Ни стихов, ни поэм! Красивых и складных речей не хочу! - И собрался бежать прочь.
- Против слова отца и Царя Над Всеми даже бог бессилен, мой милый. - Мать вздохнула, опустив плечи. Заметил юноша впервые, что выглядела женщина устало, морщинки залегли у глаз - мелкие, как трещинки на глазури пифоса, руки загрубели от труда, а несколько волосков - нет, не искрятся в свете дня, - то след седины и незаметно подкрадывающейся старости, которую ни один бог в полной мере не познает. - Не первый ты, не последний такой, дорогой Фаэтон.
- Зевс, значит, - Юноша замер и посмотрел на чистейшие небеса, боясь, что одним таким предположением разгневает владыку Олимпа, - заставил отца взяться за правление небесной колесницей?!
Произнес и встал изваянием. Но небо не переменилось, а солнце - как висело над ними, так и осталось прежним. Нет дела богам до речей какого-то мальчишки, до его терзаний и предположений!
- То не наказание, - поспешила вставить Климена, - а честь. Как не богу света подменить древнего и великого Гелиоса, что тысячи жизней богов и тысячи тысяч жизней людских, вел колесницу каждодневно по двенадцать часов, чтоб произрастала в пропитание зелень, чтоб все трудились и творили, возводили храмы, дома и города, радовались теплу… А иначе, представь, жили бы мы в вечной мгле!
- И пусть так! - вскричал юноша, уже не боясь ни гневливых богов, ни того, что подумает о нем матушка. - Тошно мне видеть сей свет! И как отец насмехается над нами!
Тронуло брошенное сыном лишь Климену. Аполлон дальше вел колесницу Гелиоса, слова сына до него и не долетели.
- Попроси прощения у отца и богов. Таким поведением ты не сыщешь ни внимания, ни благосклонности. Вон и народ смотрит на нас - чего подумают?