Он очень хотел изменить это, но сомневался, опасаясь сделать еще хуже. И потому говорил себе: еще не время.
— Вы сказали, что хотели поговорить со мной…
— Да. В первую очередь, я хотел бы извиниться. Ты удивила меня. В тот момент ты показалась мне такой… Волшебной, совершенно не собой. Я был впечатлен. И очарован.
Она удивленно посмотрела на него. Подперла подбородок рукой и улыбнулась, чуть склонив голову на бок.
— Значит, я все-таки неплохая актриса?
Отведя взгляд, он кашлянул в кулак и взялся за меню.
— Как чувствуешь, готова выступить?
— Я бы хоть сейчас ринулась на сцену! Мне так понравилось, как вы поставили момент гибели Одетты. Ведь, если смотреть со стороны, принц ее так и не спасает. Она видит его, перепуганного, но уже умирает — и тогда Тень подхватывает ее, унося прочь. Это так печально, но от этого история стала еще лучше!
Лавеллан мягко повела ладонью, будто представляя декорации; пучок света, лунный луч, направлен на принца, заловимшего руки в отчаянии, пока на фоне, за звездной вуалью, стоит Злой Гений, держа на руках безжизненную белую лебедь. Криста продолжила:
— В детских сказках добро всегда побеждает, но здесь ошибка карается жестокой расплатой… Прямо, как в жизни.
Замерев, Солас молча смотрел на нее поверх меню, едва дыша.
Нет, не время, не нужно об этом думать.
— В твоей жизни ведь нет ничего, кроме этого?
— Простите?
— Когда ты попала в труппу?
— Три года назад. Дориан Павус отметил меня на экзаменационном показе, и пригласил присоединиться к танцовщицам еще за год до окончания училища. Я работаю в театре с шестнадцати лет.
— И вся твоя жизнь прошла среди зеркальных залов?
— Я… Не знаю, что вы имеете в виду, но эта жизнь кажется мне дороже всего на свете. Когда я танцую, я чувствую себя по-другому. Даже не обязательно надевать костюм — хотя они, конечно, все несравненно прекрасны, как платья сказочных принцесс… Все, что происходит в зале, так отличается от того, что будет на сцене. Оркестр, свет, наряды, переполненный зал. Но в моем представлении большой разницы нет. Есть образы, роли, эмоции и переживания, которые я проживаю снова и снова; через которые зритель, увидев, пройдет вместе со мной. Наверное, это глупо звучит, но, танцуя… Я перестаю чувствовать себя одинокой.
Он тоже чувствовал себя одиноким.
Сделав хуже, он потопил себя в непроницаемом мраке, депрессии, обиде, которые никак не мог прожить и отпустить. Он был заперт, без возможности обратить время вспять — и не видел выхода.
А для нее все еще была надежда.
Проведя все детство и юность в балете, она позабыла, не понимала, что заперта. Она могла быть девочкой с нормальной жизнью, не сталкиваясь с завистью и злостью коллег из кордебалета за то, что талантлива. Могла заниматься чем угодно еще: учиться, менять мир, писать истории, создавать историю. Взяв ее на главную роль, он дарил ей возможность осуществить мечту — но сколько это продлится, год, три, пять?
Если он едва сумел сохранить рассудок после ухода, то что же случится с ней?
Ошибка. Это будет чудовищная ошибка.
***
— ...Дориан нелестно отзывается о «Жизель», но вот мне она нравится! Такая воздушная, простая и печальная история. Но вместе с этим, в ней такой простор для передачи всех оттенков эмоций! И влюбленность, и томительная близость, а потом мистические, таинственные видения… Это все так захватывающе!
Она говорила про всевозможные постановки; партии, которые знала, и которые собиралась выучить. Ей казалось, что Солас пришел в их театр навсегда, и Лавеллан самоотверженно выражала желание участвовать в каждой новой постановке, пусть даже и не в роли солистки. Крис хотела помогать ему по мере сил, обсуждать возможные идеи для чего-то совершенно нового — возможно, его авторского произведения. Солас хотел верить во все эти фантазии, хотел обмануться, но не мог.
«Солас, всего один раз, умоляю: спаси нас!»
«Я помогу. Но только один раз».
Разве он говорил, что спасет их?
Лавеллан щебетала, край маленького черного платья выглядывал из-под пальто. Солас вдруг остановился.
— Через три дня у тебя премьера.
— У нас, — поправила она, встав перед ним, не сводя с него глаз; взяв его руки в свои.
Он закрыл глаза и вдохнул, собираясь с мыслями.
« Наивный, влюбленный дурак! »
«Желая приручить, он погубил ее».
— Солас?
Он не хотел.
И не мог.
Мягко высвободившись, Солас отступил, убрав руки за спину и выдерживая дистанцию. Ровный и непоколебимый.