Слишком увлечённая желанием довести его до той же точки безумного желания, когда хочется просить пощады, она не сразу поняла суть происходящего. Словно попав в особый транс, она удивленно отметила, что его плоть сильнее обычного надавила её на горло. А следом произошло что-то странное. Слишком пошлое и возмутительное. Она лишь успевала дышать носом и прятать зубы, когда Диего вдруг разразился стонами пополам с ругательствами на испанском, привлекая её в почти мучительную близость. В голове вновь вспыхнул туман от красного перца, апельсина и мускуса. На языке остался незнакомый солоноватый вкус. Не понять, гадкий или приятный.
— А ты хороша… иди сюда, — не успела она опомниться от произошедшего, как оказалась усаженной на холодную поверхность. Ноги чуть свисали, не дотягиваясь до пола. — Мне нравится этот стол. А ты на нём нравишься ещё больше.
Тонкие бретельки платья соскользнули с плеч, увлекаемые его горячими пальцами. Следом за правой бретелькой по тонкой коже заскользили горячие губы. Невидимая молния на боку поползла вниз. Он словно разворачивал подарок, сам же оставался подозрительно одетым. Даже галстук не снял. Лишь едва ослабил. Платье медленно сползало, открывая её всё больше. Адель, чувствуя себя подарочком грозному дону, давала волю рукам. Дерзко тянулась к нему. Дёргала за рубашку. Порывалась забраться под неё. Прикоснуться кожей к коже.
Губы Диего обвели поцелуями ключицы. Обхватили уже заострившиеся навершия освобождённой от бюстгальтера груди. Почти без нежности. Требовательно, втягивали до боли в жаркий плен рта, задевали зубами. И всё ниже. До линии шёлкового пояска, который теперь мог рассмотреть во всех подробностях. Очертил его пальцами, огладил ноги в чулках и не покусился на прекрасное, пока сорванные остатки белья летели в темноту.
Диего накрыл ладонями колени и неторопливо развёл их в стороны, не позволяя сомкнуть. Кружевная граница чулок, прикрывающая внутреннюю сторону бедра, удостоилась долгого пламенного поцелуя. Больше одежды на Аде не осталось. Мягким давлением на плечи она оказалась уложенной на холодную поверхность стола, ощущая себя почти что принесённой божеству жертвенной овечкой. Вот только божество ей досталось похотливое. Кусачее. От укуса совсем близко к точке схождения ног, она испуганно пискнула. Будто помеченная хищником.
Боль от укуса только начала утихать, когда его язык коснулся Аду так, как никто и никогда. Невозможные ощущения, лишь тень которых она постигала сама с собой, накрыли её с головой. Язык змеёй обвёл самую чувствительную точку, скользил, дразнил, сводил с ума, врывался внутрь, извивался внутри. Лишённая возможности схватиться хоть за что-то, распластанная на столе, Ада бессильно царапала пальцами по гладкой столешнице в сладострастном плаче. Это было слишком. Слишком головокружительно. Слишком неистово. Слишком великолепно. Дыхание застревало в груди, вырывалось всхлипами. В безумной пляске тело рвалось на свободу, но хватка слишком крепкая.
Время потерялось. Прошло несколько секунд или вечность. Пытка наслаждением сводила с ума. Выбрасывала прочь из тела. Напряжение, набравшее свою силу ещё в баре теперь в ярких сладких вспышках взрывалось в ней, поднимая её на недостижимый прежде уровень удовольствия. Из головы будто вынули все мысли, а из тела — кости. Перед глазами вспыхивали яркие пятна. Горло напекало от криков, в которые превратились её стоны, когда удовольствие пронзило её мучительно прекрасными разрядами. Спина выгнулась луком. Тело дрожало так, словно разряды были ещё и электрическими.
Распластанная на столе под довольно возвышающимся над ней доном, она сама себе теперь казалась добычей умелого охотника. Дыхание от первой кульминации оставалось рваным, но предвкушение требовало узнать, а на что ещё этот охотник способен.
— Имя моё… я пока что… помню, — прошептала она, облизывая губы.
— Непорядок. Исправим.
Осквернённый стол остался позади. Кровать, оказавшаяся весьма близко, дождалась своего часа. Сердце с дыханием ещё приходили в норму после первого настоящего потрясения. Ада принимала правила игры безропотно. Почти. Рубашку с галстуком она стянула с Диего сама. Руки её он перехватил, но слишком поздно. В наказание запястья были перетянуты ремнём и закреплены у изголовья кровати. Так быстро и мастерски будто всегда так делал. Ноги в чулках остались на свободе. Которая не особенно нужна.
Губы вновь попали в плен поцелуя. Мысли, что именно её и его губы делали минуты назад, заставляли мурашки активно бегать по телу и собираться там, где это больше всего требовалось. Эта ночь именно такая. Возмутительная. Пошлая. Вульгарная. Грязная. Всё вместе. И чем больше непристойного, ранее запретного намечалось, тем больше Ада распалялась. Стянутые запястья запустили желание большего. Искушенный язык выплясывал во рту пьянящий танец. Колени чуть подрагивали. Всё тело падало в пучину предвкушения. Только от беспомощности и поцелуя. Безумие ночи отобрало способность мыслить.