– На мои похороны? Но уверяю вас, я жив... Это я, я, Горкин! Если не верите, можете сделать запрос в Одессу.
– Вам-то мы верим... – сказал Мурунов. – Но как после этого верить вашему сыну?
– Какой позор! Какой позор! – схватился за голову старик. – Я воспитывал мужчину... мудреца, а вырос слизняк. У меня нет больше сына! Так и передайте ему!
– Объясните ради бога, что здесь произошло? – недоумевая, спросил Саульский. Эта дикая выходка Горкина-младшего, о котором он думал лучше, выбила его из колеи. Как можно, как можно заживо похоронить родного отца! – Почему он сбежал?
– Испугался разговора на партбюро, – сказал Лукашин. – Хотели потолковать насчет одной статейки... ну и еще кое-какие делишки вскрылись... Он выдумал себе причину... и смылся.
– Так, – хрипло выдохнул Саульский и обернулся к Татьяне Борисовне. – А радиограмму опять сфабриковали вы?
– Я ничего не фабриковала... Можете проверить журнал.
– Схоронил!!! Заживо схоронил! У меня нет больше сына, – бормотал Горкин-старший. – Никого больше нет!
Он сорвал с себя шляпу, кинул под ноги и закрыл руками глаза. По холеному, не по годам свежему лицу текли мутные слезы.
– Устройте его, – глухо сказал Саульский и зашел в аппаратную. Рухнув на стул, хватил кулаком по магнитофону. Магнитофон упал на пол, включился и запел: «Лайла.., Лай...» Саульский запнул его в дальний угол.
Немного погодя сюда заглянула встревоженная Татьна Борисовна и, так и не показавшись на глаза начальнику главка, тихонько удалилась.
Эдуард Горкин, ее недавний идол, оказался маленьким и, в сущности, жалким человеком. Она выдумала его, как выдумывала многих, и – ошиблась. В жизни все проще и все сложнее. Пора бы уж уметь разбираться в людях. От этих нелепых выдумок все рушится. Все, что ни построишь...
Еще не выпадало случая, чтобы Истома пропустил обход. То с солнышком, то раньше его поднимался и не торопясь, но шагисто отмеривал путь по шпалам. Где в сторону свернет, проверит капканы и петли, где – раз-другой выстрелит. Обхода без добычи не бывало. Ружье до того притерлось к плечу, что без него чувствовал себя не лучше, чем в сапоге на босу ногу. Вчера вот забыл на гвозде ружье, сел дух перевести, а рысий домок не приметил. Рысь прыгнула сверху. Все бы ничего, да крови много ушло. Шея одеревенела, ни вправо теперь, ни влево.
На особый случай имелась дрезина «Пионерка». Но пользовался ею редко. Правда, в последнее время почаще усаживался на свой персональный поезд: икры каменеть стали. Все дольше приходится отмачивать их в минеральной бане.
Поднявшись спозаранку, Истома Игнатьич водрузил «Пионерку» на рельсы, бросил на нее припасы, ружье и покатил навстречу ветру, щекочущему ноздри запахами багульника и княженики. В ягодах Истома спец. Разные испробовал, а эту ценил особо за щедрость, за аромат. Как выставит по углам котелки с княженикой, избушка, пропахшая за зиму потом, лежалыми шкурами, сырой деревянной прелью (второй венец подгнивать начал), сразу повеселеет. С княженикой соревнуются в запахах багульник, разбросанный по всему полу, и привезенные из Уржума венички мяты. К зиме всю вонь, всю залежалость из жилья выбьет. Пока проветривается избушка, Истома ночует на вольном воздухе, в гамаке. Сквозь марлю, пропитанную репеллентами, видать все небо. С птичьего гульбища долетают кряк и клекот. Над ухом тонко и надоедно ноет комар. На первых порах, когда только обосновался здесь, комар житья не давал, потом принял за своего, обнюхались. Сейчас вот шея голая, мясо наружу когтями рысьими вывернуто, а ни одного хоботка на ране. Да уж лучше бы гнус жрал, чем эта боль и слабость до мутных восьмерок в глазах. Привычные очертания кустарников, берез-карлиц и бурых торфяных выворотин отдалились, но стали больше и толкутся в багрово-синем туманце. А рельсы двоятся, выгибаются змейно, точно не по насыпи катишь, а по трясине.
Колышутся рельсы, земля колышется. Тихий, дальний, все заполнивший гул скрадывает внешние звуки. Даже дрезины не слышно на стыках. Где-то тут по времени должен быть разрыв... путь размыт паводками. Их три на участке, таких разрыва: насыпь вешней водой вытолкнуло и загладило рваные края. Рельсы провисли и пали бы, но Истома укрепил их стойками: теперь ничего, дюжат. Первый разрыв можно одолевать без опаски, на малой скорости. На втором, у моста, придется остеречься и метров двадцать пройти пешком. А сил нет: пролились, расплескались силы. Нальются или уж к концу дело пошло? Ну, ежели что, гроб давно заготовлен. Из сутунка надежная домовина. Добрые люди схоронят.