Раиса поняла, что удерживать его бесполезно.
Пришел не только Мухин. Хотя Станеев предполагал, что уставшим за ночь, измученным людям не до похорон, но собрались все островитяне. Закопченные, хмурые, ни на минуту не присевшие, они молча шагали за гробом. А из-за леса грозила неусмиренная бездна.
Уходил патриарх этого славного клочочка земли,основатель и первопроходец, который и не подозревал при жизни, сколь нужен был людям. Маленький тракторист, когда-то обиженный Истомой, в паре с Лукашиным нес крышку гроба и замасленной ладонью смахивал с заросших щек слезы. Лукашин по-ребячьи всхлипывал и спотыкался, хотя и глядел себе под ноги.
Станеев, опустив голову, шел сторонкой. Из-за деревьев его и всю процессию снимал кинооператор. Ему выпала редкая удача – снять фильм по сценарию, который сочинила сама жизнь. Вчера еще могучий бодрый старик с маленьким зверенышем в мешке сейчас лежит в гробу... На острове, вчера еще зеленом и тихом, бушует огненный фонтан... кипит озеро... рушатся на глазах дома... Этого не придумает ни один даже семи пядей во лбу режиссер.
Станееву дали дорогу. Он подошел к могиле, поцеловал начинающий лиловеть лоб старика, поцеловали Мурунов, Мухин, Раиса... Разные ладившие между собой и не ладившие люди. Вчера они ссорились, любили и не любили, завтра, возможно, начнется то же самое, даже наверное начнется, но сейчас все едины.
Гроб, заколотив, опустили. Но никто не решался первым бросить традиционную горсть земли. Раиса, державшая под руку Мухина, неосторожно переступила и уронила стылый комок. Он стукнулся о крышку. Водилов, Рубан, Лукашин и маленький тракторист взяли лопаты. И что было человеком еще минуту назад, что имело телесные формы, исчезло под землей...
И этого тягостного момента Станеев не выдержал. Некрасиво скособочив лицо, закрыв испачканною в земле ладонью, он горестно зарыдал...
Прощай, Истома!
Прощай, человече!
Может, кому-нибудь из нас хоть в чем-то удастся быть на тебя похожим...
– Опять меня, понял, каблуком по темечку, – не то икая, не то смеясь, говорил Степа. – Ве-зу-ха!
«Как он нехорошо смеется... оттуда!» – вздохнул Мухин и посмотрел на Раису. В эти тяжкие дин на ее плечи свалилось немало забот и волнений: и врач, и сиделка, и разнорабочий. Где надо, лечит, где надо лопату в руки возьмет и копает наравне с мужиками, помогает переносить вещи из аварийных домов... Рая, Раечка, сильная моя! А я в куклу тебя превратил... обеднил, прости! Не из злобы, не из корысти... хотел как лучше.
Тихонько, крадучись, вошла Сима, похудевшая, строгая, возле губ обозначился пучок морщинок.
– Скажи по совести, Максимыч... умирать страшно? – дернув Мухина за палец, спросил Степа.
Сима испуганно пискнула, зажала ладошкой рот.
– Сказал бы, конечно, – усмехнулся Мухин. – Да я, брат, не помирал... Вот если раньше тебя умру – вернусь оттуда и расскажу.
– Раньше не надо, понял. К чему раньше-то, – возразил Степа. – А вот ежели час в час, да еще по одному жлобу с собой прихватим... чтоб людям просторнее стало...
– Озорник ты, Степан, – покачал головой Мухин. В груди стало тесно, руки похолодели. Не выносил он шуток подобного рода. В них было что-то ущербное. – Жлобы разве не хотят жить? Да и как разберешься: жлоб он или не жлоб? Сам-то ты не ходил в жлобах?
– Поймал на слове... – Степа приподнял слепую, в краснополосатых бинтах голову, рассмеялся. – Я-то и есть распоследний жлоб... С тех пор как Серафима... ну, в общем, после больницы ни одной игрушки дочке не подарил... Стал думать, что не моя она...
– Твоя, твоя! – вскрикнула Сима. – Даю голову на отсечение.
– А, ты здесь! – враждебно сказал Степа. – Жаль, лица твоего не вижу.
– Ты и душу мою не видишь... Так что с того?
– Старичка-то своего чего ж не привела?
– Он... он... – Сима беспомощно оглянулась, ища поддержки.
– Он на обходе сейчас, – подсказал Мухин.
– Да, да, на обходе.
– Зачем вы врете ему? Зачем? – взорвалась Раиса. – Думаете, ложь ему поможет? Ему по мозгам надо! Видно, камнем мало досталось.
Степа лег, успокоился и, помолчав, виновато улыбнулся:
– Верно, прет из меня дерьмо, боязно, вдруг без глаз останусь... а я и зрячий мало чего видал...
– Про старичка наплел, – негодовала Раиса. – А старичок умер... погиб! Понятно?
– Хорошо умер? – спросил Степа, вытянув руки вдоль туловища, словно стоял в строю.
– Хорошо, по-солдатски, – тихо сказал Мухин. – Как говорится, стоял до последнего.