– В санаторий, значит?
– В санаторий, Паша. Буду есть там всякие фиги-финики. Брюхо на солнышке греть, конечно.
– Да, благодать... А меня в Белогорье ссылают... Мастером по особо сложным работам... – вздохнул Лукашин и уперся руками в колени. – Как говорится, нечаянный интерес.
– Чаянный! – возразил Мурунов. – Тебя Максимыч туда рекомендовал. Я из-за него лишился лучшего мастера.
– Свято место пусто не будет, – усмехнулся Лукашин. – Возьмешь Водилова. Хватит ему в мальчиках-то ходить.
– Я уж подумывал. Супруга твоя на переезд согласна?
– Ей не привыкать. Ты после отпуска, Максимыч, сюда или в Уржуме зацепишься?
– Сюда, конечно, – поспешно сказал Мурунов.
– Время покажет. Прощай, Паша, – глухо вымолвил Мухин и отвернулся, вытирая повлажневшие глаза. – Много мы исходили с тобой... Еще бы походить... но...
– Походим, – дрожащими губами улыбнулся Лукашин. – Давай перебирайся в Белогорье... Походим!
– Вряд ли, Паша, – покачал головой Мухин. – Мои дороги кончились.
– Ну вот... ну ты... ну брось ты! – вскричал Лукашин. – Не царапай мне душу!
Они обнялись. Лукашин вытолкнул двери и, заслонив шапкой лицо, вывалился через порог, кому-то пообещав:
– Ох, и врежу я нынче! О-ох врежу!
– Да... – бесцельно двигая по столу пепельницу с обезглавленным чертом, раздумно проговорил Мурунов. – Ситуация... Вот – ситуация!
– Все по уму, Игорь, все по уму. Ты только держись... держись!
– Оборвалось во мне что-то... Взрыва нет, понимаешь? Я мог взрываться, и это грело. Теперь не взорвусь. Буду тянуть – и все. Постарел, что ли?
– Бред, бред! – усмехнулся Мухин, слегка поддразнивая. – Это со всеми бывает, после усталости. Пройдет, и снова как вол потянешь.
– Посмотрим... – вяло отозвался Мурунов. – Посмотрим. В главке останешься?
– Закидывал удочки насчет Белогорья... Саульский категорически против.
– Сперва подлечись. И – двигай сюда. Я рядом с тобой помбуром согласен.
– Ну полно, Игорь! Тебе расти нужно. Вот и расти – возразил Мухин и подал какой-то шарик.– Мефистофеля-то я покалечил. Вот голова его, может, приклеишь?
Мурунов машинально взял голову черта, приткнул к узким чугунным плечам. Она сорвалась и со стуком покатилась по полу.
– Не приставляется... – растерянно пробормотал он. – Голова-то не приставляется!
Да, вот так и плывет во времени и в пространстве маленькая водяная черепашка – Лебяжий. Всего наглядится, плывя к лучшему...
Смолкли дизеля. Не слышно голосов человечьих; металлических бряков не слышно. И лебединые звоны смолкли, и журавье курлыканье. Лебеди, журавли и прочая перелетная цыганщина снялись и незаметно ушли только им ведомыми воздушными путями в чужие, в теплые страны. Вернутся ли?
Старый орлан тоже переселился и увел с собою подросших птенцов.
Курган сторожит Истома. Рядом с ним – сын. А горстка леса над ними, а изувеченная земля глохнут от нестерпимой тишины, как недавно глохли от пронизывающего насквозь гула.
Станеев, вырвав засохшую березку, спустился вниз, к озеру. Здесь, на скамейке, стоявшей перед разрушенным клубом, сидел Мухин.
– Не взялась березка-то?
– Весной посажу другую.
– Весной?! – удивился Мухин. Удивился искренне. – Ты здесь остаешься?
– Устраиваюсь линейщиком... на место Истомы.
– А...
– Кому-то ведь нужно... приводить все это в порядок!
– Конечно, конечно. Это ты умно решил, Юра. Очень умно! Об учебе думал?
– Хочу восстановиться... если получится.
– Получится. С вашим ректором лет двадцать назад... мы вместе работали. Я позвоню...
Они закурили.
Под ногами урчали волны озера, слизывая с выщербленного берега мягкие звездчатые снежинки. Время жевало и жевало все вокруг, и с коровьих задумчивых губ его падали недожеванные клочья облаков, растворяясь в воде как прошлое.
Минувшие эпохи – прошлое, и только что отстучавшая секунда – тоже прошлое. Крошечные козявки, отпечатавшиеся в геологических слоях, и гигантские ящеры, неосознанно запечатлевшие себя, именуются равно – реликты. Величия лопаются, а достоинства уравниваются, соединяясь в одном смысле: род. Мудрый Экклезиаст обозначил его границы: «Род преходит и род приходит».
А границ нет. Их раздвигает Время. Завтра уже через день зовется Сегодня. И все звонкие слова стареют и меркнут. Меркнут ли вечные слова? Ведь время и их трет на своей терке.