Грабор прошел в ванную, сгреб ее щетки и кремы обратно в несессер и аккуратно положил содержимое в мусорное ведро. Лизонька достала щетку и начала чистить зубы.
— Пэгги, которая черненькая, три раза ходила в сортир переодеваться. Полностью, до лифчиков. Самолет аплодировал. Я не могла поступить иначе. Наташка же меня понимает. И ты должен понять. Ты что, дурак, Грабор? Обязательно должен понять.
Она ходила по комнате с зубной щеткой во рту, изъясняясь сквозь пену. Хихикала, заскакивала обратно в ванную и тут же возвращалась обратно с зубной щеткой в зубах:
— Где ты был? Ты меня еще любишь?
— Ездил на стриптиз, — сказал Грабор. — У меня роман с гермафродитом. Красиво двигается.
— Я тоже танцевала когда-то. Смотри, какая хорошенькая.
Лизонька вынула из сумки белую футболку с приклеенным портретом на целлофане — она в своей недавней молодости. Подписано было «Пиво бархатное, пенное».
— Это тебе. Это тоже, — она вынула набор кофейных чашек. Потом что-то, завернутое в серую бумагу. — Накатим за встречу?
— Я еще не понял смысла жизни, — Грабор почувствовал, что начал привыкать к ее вторжению. — Я не понял смысла жизни. У меня поэтому сухой закон.
— Сегодня необычный день, Грабор. Сегодня особенный день. Не знаю, где ты болтался.
ФРАГМЕНТ 13
Снегопад уже закончился, навис на ветках и карнизах. Улица стала чистой, нехоженой, не осталось даже следов автомобильных шин. Весенний буран: можно считать, заключительный в этом сезоне. Сегодня или завтра снег должен будет растаять. По проводам, протянутым под их окнами, пробежала белка, обронив хлопья на белую дорогу. Грабор любил сидеть здесь, у окошка, курить, разглядывать белок и пешеходов. Ему нравилось на все это смотреть, он только делал вид, что ждет гостей у окошка. И еще он любил этот странный, неизвестного происхождения, металлический скрип, раскачивающийся надо всем городком в вечерние часы и часто, как сегодня, продолжающийся утром. В округе было несколько заброшенных фабрик; марина, на берегу которой стояли зимой на подпорках яхты, был и грузовой причал для барж. Там по соседству плющили старые автомобили в металлолом. Грабор несколько раз видел, как подъемник таскает корпуса машин к прессу, неловко цепляя их на свои вилы. Откуда брался скрип, было неясно. Казалось, что это раскачивается на ветру гигантский крюк от подъемного крана или какая-нибудь стальная болванка. Он был настолько унылым, этот звук, что мог вселять в человека как отчаяние, так и счастье.
— Не злись. Я была у твоего соседа, мы пили и ждали тебя. Потом он мне вызвал такси, а таксист предложил остановиться у него. Поблизости нет гостиниц. И в этих гостиницах нет мест.
Грабор улыбнулся:
— У тебя есть какая-нибудь одежда? Здесь холодно.
— Дашь мне свитер или еще что? У меня с собой даже трусов нет. Ты бы видел, как я собиралась.
Грабор открыл холодильник, сел на корточки, переводя взгляд с полки на полку. Потом захлопнул, чихнул, стал открывать жестяную коробку с печеньем, которую привезла Лизонька.
— Могла бы позвонить. Мне все это очень не нравится. Что за околесицу ты несла, когда сюда приперлась?
— Не помню. Прозрение. Потом расскажу. Пойдем. Не зли меня.
Она встала у двери в спальню и задрала подол своей белоснежной ночной рубахи.
— Я так и прилетела.
ФРАГМЕНТ 14
Взгляд ее стал маслянистым, пустым, затянутым мутной звериной поволокой. Было видно, как она размякает и рассыпается на части с каждым мгновением. Чтобы переключиться, ей требовалась лишь доля секунды, — трудно себе представить, что вообще можно так играть. Она уже отъехала, она была где-то не здесь. Пятясь, она сделала пару шагов, повалилась спиной на лежащий на полу матрас, задирая рубаху все выше, кое-как протискивая сквозь вытачки талии свою грудь.
Освободившись наконец от своих тряпок, Лизонька приподняла голову и уставилась на свои промежности, лишь иногда проверяя направление взгляда Грабора. Потом потянула его к себе за шею, завыла, запричитала, беспощадно царапаясь, поднимая навстречу ему свой беспощадный таз. Она всегда что-то рассказывала в такие минуты. Всегда что-то бессвязное, но правдашнее, то, что действительно было с ней в ее жизни.
— Мне было лет семь… Хочу медленно… Стой… Мне было лет семь, и меня отправили за рассадой к соседу. Я была маленькая девочка… — Ей нравилось повторять именно это, что она была маленькой девочкой, каким бы невероятным это ни казалось сейчас, и, может быть, это заклинание превращало ее во взрослую жадную бабу. — Я была девочка, а он взял меня на руки и посадил на стол. Посадил на стол и снял с меня трусики. Мама! — она закинула руки за голову, сжав ладони в замок. — Снял трусики.