ФРАГМЕНТ 56
— Это ломки, мальчик, — сказала она. — Давай я тебя поглажу. Ты перепил вчера. Я уверена, что ты сделал это нарочно. У тебя длинное тело. Длинное волосатое тело. На такое тело интересно смотреть, когда оно трясется. — Она поводила своей грудью по его лицу. — Мужчины нарочно так нажираются, чтобы стать детьми. Посмотри, какая я свежая сегодня. Кто рисовал эту чушь? Это абстракция? Кто измазал мне помадой живот? Ты или эта шлюха?
Грабор с трудом открыл глаза: Толстая вся снизу доверху была изрисована шариковой ручкой, и он узнал в этих рисунках свой стиль. Карта не существующей более местности: эолийские, ионийские, дорийские и прочие греческие колонии, очертания которых могут появиться только у пьяницы во сне. Еще там были нарисованы черепахи и рыбы.
— Mare Libycum, — удовлетворенно сказал Грабор. — Mare Aegyptium. Меня вчера проняло. Mare Siculum. У меня до сих пор сохранилась историческая память. Ничего себе.
— Ты пишешь по-латыни?
— Я так сплю. А ты что, не могла воспротивиться? У меня теперь мыла не хватит. Живи так.
— Все нарисовано на твоей морде, Грабор. Ты — сволочь. Я тоже сволочь. Но сколько любви… Как называется это животное? Динозавр? Змею какую-то нарисовал, идиот…
— Это не животное. Это Пифон. Его убил Аполлон из лука. Я забыл пририсовать стрелу.
Грабор потянулся за ручкой, но Лизонька больно ударила его ладонью по пальцам.
Италийский сапог был выведен строго по животу женщины, Европа схематически держалась на ее грудях: большее внимание Грабор уделил молодым, кристаллизирующимся странам, еще не выпавшим в осадок: Россию и Америку Грабор с простотой мальчика уложил ей на плечи вдоль рук, обыкновенные плечевые татуировки. С Америкой получилось лучше: она поместилась двумя своими островами на ее левой руке и характерно изгибалась на уровне Панамского канала. Россию сделал до неузнаваемости маленькой, в виде бабочки на плече, но исчеркал свой рисунок очень подробно, буквами неизвестными, но приятными на вид.
— Это Тунис, — сказал Грабор и погладил Лизонькин живот. — Там Ганнибал вынашивает экспансионистские планы.
Лиза молчала, ее улыбка существовала почти на несуществующем лице и то лишь потому, что она успела накрасить губы. Пробуждение не принесло бодрости.
— Я простила тебя, Грабор… Это очень сексуально, я вся горю. Но ты сейчас ничего не можешь… Твои трясучки.
— Мой отец говорил: у меня все отлично, только вот на работе «три сучки», а мы с мамой думали «может, заболел, трясучки у него»? — Грабор раскинулся на матрасе. — Мне тоже нужно побыть маленьким, — сказал он. — Я рассыпаюсь на части. Некоторые части моего тела мне жаль.
— Если тебя парализует, я заберу тебя с собой. Посажу в рюкзачок и увезу, — она разминала его плечи и с удовлетворением следила за появлением продолговатых красных пятен на них. — Ты у нас будешь человек-самовар.
— Как же мы будем трахаться? — спросил Грабор резонно.
— С тобою мы что угодно придумаем, — улыбнулась Толстая. — С тобою у нас не будет проблем.
Грабор с сомнением поежился, доживать до инсульта ему не хотелось. Лизонька бормотала что-то колыбельное, она нависла: ласково и жестоко массировала его обескровленные телеса, не забывая даже о мизинцах на ногах. Грабор надеялся, что женщина вспомнит о каждом нерве, произрастающем в его организме, он был благодарен Толстяку бесконечно.
— Ты самый нежный человек, которого я пока видел.
— Говори, что ты любишь меня. Сволочь.
ФРАГМЕНТ 57
Трясучки не проходили, женщина устала от физической работы. Они упали валетом на матрасе, щекотали пятки друг другу.
— Почему в детстве это считалось смешным? Противно.
Ребекка не позвонила перед приходом: свет на втором этаже горел, заходить домой ей не хотелось. Вообще она со вчерашнего дня почувствовала себя членом их семьи, чуть ли не самым главным и ответственным. Она ликовала, поднимая по лестнице непривычно тяжелую дорожную сумку. Отворила Лизонька, это тоже стало привычным. Соседка перевалила поклажу через порог, весело вздохнула: