— Я тебе эту кастрюлю на пустую твою башку одену. Дебилы, бля. Я этим кретинам хотел суп сварить, — объяснил он происходящее Грабору. — Пусть жрут теперь, что хотят. Съезжать отсюда надо. Жрите, что хотите. Тьфу…
Василий расстроился, забыл про свое прокушенное плечо. В доме он уже давно выполнял родительские функции. Он прошел к холодильнику, вытащил связку «Бадвайзера», одну банку протянул Грабору, другую взял себе.
— Знаешь, что такое «рэд нек мартини»?
Граб взял пиво и сел на подоконник. Недавний разговор с Лизонькой до сих пор бродил в голове, рождая предчувствия. Он задумался, почему с такой легкостью всегда относился к собственным галлюцинациям. Какие-то аномалии с ним все-таки случались. Однажды, давным-давно, из его пальцев начали расти отвратительные ублюдки, липкие, живые. Морды вылезали из кончиков пальцев, раздувались до размера хорошего яблока и потом, лопаясь, являли за собой все новые и новые физиономии. Грабор просто перестал обращать на них внимание, он положил свои дикорастущие руки под подушку и уснул. С таким же спокойствием он всматривался в лики на старых иконах, открывшие глаза, беззвучно шевелящие ртами. Он заговорил с ними, пытаясь их в чем-то убедить, успокоить. Это были его первые дни в Ист-Вилледже в студии какого-то среднего художника. Так же ласково он разговаривал и с пожилой женщиной, появляющейся несколько раз на двери его нынешней студии и согбенно уходящей вдаль в ядовито-зеленом тумане.
— Мужики, а память крови существует? — спросил Грабор.
— В смысле?
— Я слышал одну песенку несколько раз, старую песенку. Будто в городке у кого-то играет пластинка. Вышел ночью, старался запомнить слова, я точно слов не знаю. Бродил от окошка к окошку, только потом понял, что она у меня в голове.
— Слова выучил?
— Почти все.
— Допился. Полезная вещь.
Другого ответа Грабор не ожидал. Он подумал, что многое происходящее с ним, как ни странно, связано с ощущением внутренней гармонии, которая установилась в его душе за последнее время. Его окружение, образ жизни, даже драки и видения казались ему нормальными — они были явлениями одного порядка; из-за этого самые абсурдные сны уже не были так абсурдны.
— Как пишется слово «гимн»? — спросил младший Лопатин. — Г-И-М? — Он перевернул листок с расписанной пулей и что-то черкал, неловко держа карандаш пролетарскими пальцами.
— Ты на каком языке пишешь? — Хивук успел погрузиться в полусонное состояние, часто сморкался.
— Решил написать наш «гим». Заработаем. Жизнь должна быть стильной. Вот Дима, например, уехал во Флориду.
— Самый стиль в Алабаме, — вспомнил Грабор. — Мне нравится сам корень — «бам». Я там не был, но чутье подсказывает. Мне неохота идти домой. Василий Иванович, давай писать диктант. Будем играть в школу.
Большой Василий недоверчиво посмотрел на Грабора.
— Для смеха… Письма для Марианны без ошибок.
Хивук поскрипел половицами в прихожей и растворился. Долго искали чистую бумагу. Наконец приготовились, склонившись у трех свечей. Грабор начал:
— Алекс Бартенов попал в Соединенные Штаты Америки в возрасте четырех лет. Его отец, Анатолий Трифонович, уклоняясь от уголовной ответственности по статье 93-прим, получил статус беженца, как преследуемый за свободу слова и вероисповедания. Переехав, купил дом в небольшом поселке в Ап-Стейте, Нью-Йорк.
— Это плохая статья, — заметил Василий. — От восьми до пятнадцати с конфискацией имущества. Могли расстрелять.
Было заметно, что тема всех устраивает и смешит.
— Жили бедно, в основном на пособие, получаемое от американского правительства, и на деньги, выручаемые его матушкой Клавдией пошивом одежды. Отец открыл собственную типографию и стал издавать книги, открывающие людям глаза на действительную сущность еврейства. Эта деятельность достатка Бартеновым не принесла. Одним из промыслов семьи стали разборка и снос старых амбаров, которые в то время оставались во множестве в этой обнищавшей части штата…
Грабор с удивлением следил за тем, с какой прилежностью большие люди выводят буквы: еще один невероятный сон, нежный образ.
— Специальностью Анатолия Трифоновича стало выдергивание ржавых гвоздей из досок разобранных или снесенных трактором сараев. Мальчики водили грузовик, умели работать пилой, топором. Первое разочарование постигло Анатолия Трифоновича, когда его старший сын Евгений ушел из дома с девушкой африканского происхождения. Младший, Алекс, был сдан в школу при местном православном монастыре.