Грабор вышел на улицу и, тяжело дыша, написал губной помадой на заднем стекле автомобиля «Just Married» / «Молодожены».
Мужики дружелюбно вздохнули, сделали пальцами «во».
Толстая вышла на главную, судя по всему, улицу города и повернула налево. Грабор был уверен, что Северные Штаты находятся слева, он помнил, ему подсказывало сердце.
— Она переходит в пятую дорогу, — сказал Грабор. — Это уже наша.
— Не ссы в трусы, — Толстая вела посередине пустой улицы в пригородах Тихуаны. — Это ты перешел в пятую колонну.
О вчерашнем празднике напоминали только пустые пивные бутылки с красными орлами на этикетках, выставленные возле урн и лестниц жилых зданий. На одном из домов лежал гигантского размера Санта Клаус, покрывая собой почти всю крышу. Зацепившись ногами за провода, он свешивал свою бородатую голову с карниза, пластмассово глядя на проезжающих. Разметка дорог все еще оставалась американской, но чувствовалось соседство другого, километрового. Даже океан начинал пахнуть не ветром, а вздернутым травянистым песком континента.
— Грабор, ты не хочешь познакомиться с местными блядьми? — спросила Толстая. — «Ближе к Югу, больше перца».
— Я — не турист. Я хочу к Берте.
— Ты — хорек скрипучий.
Лизонька свернула к океану: он просвечивал из промежутков беленых зданий с криво наклоненными крышами. На улочке, параллельной береговой черте, она остановилась. Такие же белобрысые домики, стволы с посаженными на них круглыми прическами листвы, безлюдие, промелькнувшая в этом безлюдии девочка на велосипеде с красивой щербинкой во рту. Вдоль берега был положен бетон. Прерывистый, стертый колесами поребрик отделял дорогу от такого же обломившегося бетонного пляжа. Они встали следом за темно-синей «Ниссан Сентра» 1991 года с местными номерами, низвергающей из себя пластмассовые коробки и щепотки окурков.
— С Новым годом, — сказал Грабор и пошел ближе к воде.
Два эффектных парня вышли из машины на свет божий, вытащили полуспящую девочку — дочку одного из них. На свете бывают настоящие дочки, подумал Грабор. Отличная мысль, чтобы опохмелиться. Он сел на камень, разглядывая изъеденную стихией мертвую чайку: перья на ней еще оставались, перья никто не ест. Небо сливалось своим цветом с океаном — облака утопали в воде и волны задерживались на небе, — но океан был другим, чужим, иноязычным. Грабор понимал, что он становится жалок без родной земли под ногами.
— Ты видела меня таким беспомощным? — спросил он Лизу. — Ты помнишь Бостон, озеро, Форт-Брэгг? Я был таким когда-нибудь? Это в первый раз. Первый раз у меня такой праздник. Отвези меня в Америку. Я не люблю тут. Лиза, я не люблю латифундистов.
Толстая погладила его по затылку, перерастающему в спортивную кепку; провела пальцем по едва заметному родимому пятну на затылке.
— Смотри, какую мне вещицу подарили, — она разомкнула ладонь с синей пачкой сигарет неизвестного названия. — До Мехико тысячи полторы километров.
ФРАГМЕНТ 37
Очередь обратно в Северную Америку тянулась жестокосердечно, не менее часа. К машине подходили люди в шляпах, с корзинами и белыми пакетами для мусора: они предлагали сушеные красные перцы на переплетенных веревочках, маракасы, сигары, серебряные украшения с бирюзой, кактусовую настойку и шляпы, такие же, как у них на головах. На головах было дороже.
Торговцы с любопытством заглядывали в Лизонькину машину: на ее бюстгальтеры, висящие по углам картины, тыкающиеся друг в друга фен и будильник, на Библию, завернутую во фрагменты белья. Толстая выпорхнула несколько раз наружу с камерой, Грабор вспомнил, что камера скорее всего не работает.
Лизонька продолжала фотографировать и фотографироваться.
— Миллениум! — хихикала она. — Мужчиниум!
Контрольно-пропускной пункт нависал бетонным шестиполосным перпендикуляром бежевого цвета над шоссе. Пограничник кивнул Толстяку, посмотрел на документы Грабора. Грабор расплылся в дружелюбии: