Не без смущения мы поднялись со своих мест.
— Смотри–ка, замороженная планета! — усмехнулся Иван.
— Давай, командор, принимай дар и что–то скажи, со всех залов собрались, — шепнул я.
Черевичный лукаво блеснул глазами.
— Экипаж советских полярных летчиков весьма тронут этим холодным, но сладким подарком известного вам миллионера. Мы надеемся, что скоро не сахарные, а настоящие боевые самолеты, управляемые американскими летчиками, в едином строю с нами будут громить гитлеровские банды. Приглашаю всех присутствующих отведать это чудо кулинарного мастерства.
Пока переводчик пересказывал речь Черевичного, метрдотель огромным ножом ловко разрезал глобус на множество кусков, разносимых тут же официантами по столам, а самолет на большой тарелке поставил нам на стол.
Ужин затянулся. Мы выслушали много добрых пожеланий. И если среди этой массы людей были и недруги, то никто из них не осмелился сказать что–либо против.
Шли дни. Мы продолжали знакомиться с городом и его жителями. Нам нравилась высокая трудовая дисциплина американцев и умение работать, но многое было и не по душе. Всюду какие–то дополнительные налоги: за переезд моста — плата, за покупки в магазинах товаров, кроме их стоимости, — плати налог десять процентов в пользу мэрии города. Книги очень дорогие, раз в шесть дороже, чем у нас. Мясо, куры, фрукты, овощи внешне очень красивые, словно с натюрмортов фламандских художников, но менее вкусные, чем наши. Все это оттого, объяснил нам наш знакомый метрдотель, что фрукты, овощи выращиваются на химии. Куры, как только вылупятся из яиц в инкубаторе, сидят безвыходно в клетке, на химическом питании. Мяса у них много, а вкуса у мяса нет. Хлеб до голубизны белый, пружинит как каучук, хлебом и не пахнет. Через день, наведываясь на свой самолет, мы с наслаждением ели наши консервы с размоченными черными сухарями…
Главное же — прошло уже более двух недель после нашего прилета, а мы все сидели в Сиэтле. Фронтовые сводки, публикуемые в американских газетах, склонных к преувеличению, были безрадостными, а наши газеты «Правда» и «Известия» хотя иногда и продавались в киоскам, но были месячной давности. Настроение наше падало, встречи, поездки, посещение увеселительных заведений, кино, Луна–парка, спортивных состязаний — все осточертело. Неоднократные и прямые намеки американских офицеров, что Красная Армия уничтожена и что нам придется искать у них убежища, вызывали раздражение. И только скупые, полные суровой правды сведения о действительном положении на фронтах, получаемые нашим посольством, поддерживали в нас желание жить и бороться, безгранично верить в скорый перелом в нашу пользу.
Журналист Пауль О'Нейм в газете «Сеатлс пост» тогда писал: «Вера советских летчиков в победу над гитлеровской армией абсолютна. Но это не самурайство, а какая то особая уверенность в своем народе, правительстве, партии. И в то время, когда нацистские дивизии подходят к Москве, русские летчики спокойно рассуждают о своем возвращении на Родину. Где они черпают это бесподобное, полное благородства мужество? Какие матери могли родить таких сыновей и какие силы выпестовали их?!»
И наконец, 17 сентября, из Вашингтона пришло «добро» на вылет в Москву. Приняв на борт специальный груз, 19 сентября мы стартовали из Сиэтла по маршруту: Ситка — Кадьяк — остров Святого Лаврентия — Анадырь — Архангельск — Москва. Нас провожала многолюдная толпа. На бетонной площадке у спущенных на воду гидросамолетов собрались работники нашего посольства, горожане, моряки, солдаты, офицеры На берегу стояла целая вереница автофургонов всевозможных фирм, представители которых с целью рекламы совали нам в самолет всевозможные образцы изделий и товаров Наш посол Константин Александрович Уманский, приехавший из Вашингтона, напутствовал нас. Речь эта была напечатана во всех американских газетах — «Советский посол проводил своих соколов для защиты Москвы», «Красные орлы вылетели для победного боя», «Сыны и дочери Америки, учитесь мужеству у советских летчиков, стартовавших к стенам окруженной Москвы»
Последние объятия, рукопожатия — и мы на своих рабочих местах Сложен и тяжел был обратный путь, но 20 сентября, под вечер, мы уже были на родной земле Анадырь, темный, заснеженный, казался нам землей обетованной. Чувство радости охватило нас. Как опьяневшие, ходили мы по родной нашей земле, и впервые я почувствовал, как же велика она, наша советская земля, и как далеко еще до Москвы