Она улыбнулась:
– Вы можете не сомневаться, что кучка старикашек кому угодно может доставить неприятности. Адвокаты составили претензию туроператору, и юрист отнес ее капитану. Вот так мы и попали в тот фьорд, а дальше вы знаете: отёл и все прочее. – Ее непринужденный тон стал более сдержанным, когда она перевела взгляд на мать Тома и опустила голову в знак уважения и соболезнования. – Я просто надеюсь, что мы в итоге поступили правильно, когда отправились за тем медведем. Мы поставим свечку за погибшего.
– Благодарю вас, миссис Берк, – сказала миссис Осман и села на свое место.
Шон почувствовал, как его сердце забилось быстрее, и попытался изобразить абсолютное спокойствие. Осман должна что-то знать о происходящем на вилле «Мидгард», она хотела что-то разнюхать, иначе не стала бы спрашивать об изменении курса судна и причинах его появления в том районе. Но дознание касалось исключительно обстоятельств трагической гибели Тома, а не деятельности Шона на благо правительств Норвегии и Великобритании.
Парч собирался показаться на благотворительной акции в четверг вечером – Шон возьмет его за воротник и скажет, что они могут засунуть свое рыцарство куда подальше. Он больше не станет плясать под чужую дудку – он весьма успешный британский бизнесмен и желает использовать талант предпринимателя для укрепления благополучия своей нации, и они могли бы выказать ему должное уважение или катиться ко всем чертям. Но даже думая об этом, Шон отдавал себе отчет, что хочет, чтобы Филип Стоув сдержал свое слово. Он хотел верить в это.
Шон отклонил предложение Соубриджа получить порочное удовольствие от дешевого сэндвича с беконом и предпочел немного пройтись, чтобы отвлечься. Он купил на развес арахиса и проник через скрытый проход на огороженную территорию собора, а заметив дежурного, спокойно поднял руку, повторяя жест своего адвоката. Шон решил провести свободное время за осмотром собора.
Он шагнул с крыльца, продуваемого ветром, под каменные своды, и пошел по центральному проходу, глядя, как преломленный витражами свет проходит между колоннами и ложится на облицовку древних гробниц. Торговля в храме – две стойки с сувенирами, увешанные рваными полковыми знаменами, которые в прежние времена держали живые мужи и мальчики.
Шон последовал дальше, на звук хорового пения, доносившегося откуда-то из прохладных каменных глубин. Безносые алебастровые статуи святых с причудливо изогнутыми мраморными свитками в руках, пестревшими именами павших в битвах благородных юношей, напомнили ему о безногом солдате в новой роли медицинского муляжа. Он надеялся, что тому уже оформили актерское удостоверение.
Увлекаемый звуками музыки, Шон поднялся по выдолбленным каменным ступеням, за столетия истоптанным миллионами ног. Наверху вели беседу два сосредоточенных клирика в черных одеяниях – они обсуждали бюджетные авиарейсы в Рим. Хор постоянно повторял одну музыкальную фразу, то смолкая, то вновь запевая, словно многоголосая птица, и Шон наконец увидел певчих, их юные лица, казавшиеся ангельскими в лучах света из-под высоких сводов. Руководитель хора обозначил очередной запев, и Шон, желая послушать подольше, прошелся к часовенке внутри этой часовни, где на низком столике лежала большая книга. С авторучкой на шнурке.
Это был молитвенник, и прихожане могли записывать в него свои мольбы. Там было множество записей, и Шон пробежал взглядом по нескольким, омываемый детскими голосами.
За операцию моей мамы.
За мою потерянную семью.
А чуть ниже кто-то исступленно вывел с таким нажимом, что страница местами была прорвана: ПОКАЖИСЬ, БОГ.
Шон огляделся. Сила этих слов и сам почерк словно бросали вызов всякому, читавшему их. Кто бы их ни написал, он мог находиться сейчас в соборе и даже видеть, как другие читают это. Но Шон видел только хор, туристов в отдалении и нескольких клириков, тихо шедших по своим делам. Он взял ручку и, оставив подобающий интервал после этого воззвания ко Всевышнему, написал: Прости меня.