– Много раз за это лето, – сказал он, – я начинал сомневаться, что мы сможем пройти дальше. Но теперь, когда вместе завершили такую экспедицию, мы больше никогда не должны расставаться. В какую бы точку мира ни отправились, мы везде должны быть вместе.
Я слышал за свою жизнь много речей, по большей части то были глупые наветы о дружбе и верности, произносимые на банкетах и собраниях, но здесь, на леднике, Кнуд не побоялся высказать простыми словами то, что действительно чувствовал. И я ответил ему согласием. Так редко мужчинам хватает храбрости сделать то, что действительно хочется сделать, и сказать то, что они действительно думают, особенно другим мужчинам. Но Кнуд сказал это, и я никогда не забывал этих слов до самой его смерти, и никогда их не забуду, пока жив я сам.
27
Утром во вторник, словно генерал, достигший горного кряжа, за которым собрался противник, Шон пришел в суд первым. Он выскользнул из «Белого медведя» пораньше и, пройдясь по улицам вдоль городских стен, заглянул в дешевое кафе. Шумная будничная суета остудила его кипящий разум. Вторник, среда, четверг – вот и все.
Он услышал уверенные тяжелые шаги по паркету и уловил аромат сигары «Коиба Сигло № 6», прежде чем увидел своего адвоката. Соубридж хорошо отдохнул, был полон энергии и уселся на свое место с бодрой усмешкой. Затем появилась миссис Осман, выглядевшая так, словно спала в своем черном костюме. На этот раз ее портфели несли двое молодых помощников, напоминавших членов какой-нибудь воинствующей секты. На приветствие своего оппонента она ответила вполне любезно.
– Столько показухи, – сказал Соубридж, когда они прошли. – Но это дает людям ощущение, что о них пекутся. Сам так же делал.
И больше он не отвлекал Шона, погруженного в свои мысли, до начала заседания.
Поднявшись на кафедру, Шон избегал смотреть в лицо кому бы то ни было, продолжая давать свои нехитрые показания.
Они были в пещере. Началось обрушение. Том оказался с одной стороны, он – с другой. Том попытался вернуться назад, но поскользнулся и провалился в расселину.
– Было почти совершенно темно, горел только мой головной фонарь. Я подполз к краю и ничего там не увидел. Мой луч проникал метров на шесть, и я различил края, где раскололся лед. Там было очень глубоко, и свет не доставал до низа. Я не видел фонаря Тома. Была сплошная чернота. Я крикнул ему, позвал его. Ответа не было. Мне стало страшно. Я подумал, что тоже умру. Но я собрался с силами и стал пробираться на ощупь, пытаясь выбраться туда, где, как я думал, был выход. Я ужасно боялся, что тоже поскользнусь и свалюсь в расселину. Я не знал, надолго ли хватит фонаря. Я ничего не слышал и не знал, успели ли остальные выбраться из ледника. Кругом был полнейший разгром, вся пещера обрушилась, повсюду валялись куски и большие глыбы льда, и мне приходилось ползти. Я просто старался двигаться вверх и искал туннель. Дальше я мало что помню.
Шон лежит на животе, он едва может дышать, но он понимает, что кислород жизненно важен и старается сдерживать дыхание. Луч фонаря выхватывает нагромождения кусков льда, матовых и блестящих, белых, серых, синих, прозрачных. Шон потрясен, он содрогается от шока, не представляя, не ранен ли он, не течет ли кровь, он только слышит удары своего сердца, отдающиеся во всем теле, и понимает, что должен двигаться, иначе умрет.
Он опирается на локти и делает рывок вперед, но его правая нога придавлена тяжелым куском льда. Он высвобождает ногу и ползет дальше. Пар дыхания клубится в свете фонаря – он слишком интенсивно дышит, надо замедлить дыхание или он задохнется. Медленнее… Он не должен звать Тома, чтобы звук его голоса не вызвал очередное обрушение, его лицо горит, он поднимает голову ото льда и приказывает себе ползти дальше. Не останавливайся, пробирайся вперед, вызови помощь – ты труп, если остановишься, тогда тебя тоже ждет смерть. Он помнит: у него не больше часа, потом он может умереть от переохлаждения, или удушья, или от всего сразу. Головной фонарь светит пока ярко, но батарейки не вечны. Найди зазор, не останавливайся, не паникуй.
Вон там: черный треугольник в груде льда. Шон уловил движение воздуха, или ему это только показалось, – он закрывает глаза, чтобы лучше почувствовать это.
Том.
Он зовет его, но только мысленно, ни голос, ни легкие он не использует. Он умрет, если остановится, хотя может умереть и свалившись в пропасть, но он все равно ползет на локтях к черной дыре. Шлем не дает пролезть, и он пытается снять его, теребя ремешок и зажим – он стаскивает перчатки зубами, – и освобождается от шлема. Края льда врезаются ему в ухо и голову, но он упрямо протискивается в щель все глубже, ощущая спиной неровности с каждым рывком и чуя другой воздух впереди…