Меня рвало изнутри. И это была не метафора — физически, по-настоящему рвало. Боль перекрывала горло, мешала дышать. Я мог бы все разнести к чертям — разбить зеркало, швырнуть телефон в стену, прокричаться до хрипоты. Но это не вернет ее. Ничто ее не вернет.
Я потерял не только маму — я потерял весь свой мир. Все, что связывало меня с домом, безопасностью, пониманием, ушло в гроб вместе с ней.
И как будто этого мало, я оказался в доме отца.
Отец. Мужчина, который был мне одновременно знаком и чужд. Мое лицо и его лицо имели общие черты, но, глядя на него, я не чувствовал ничего, кроме злости. Злости на то, что он не был там, когда мне это было нужно. Мама тянула меня одна. Я болел — она сидела у кровати. Я срался в школе с одноклассниками — она учила меня давать сдачи. А он? Где был он? Трахал свою жену и строил карьеру.
И вот я здесь. В доме мужчины, которого мне следовало бы называть папой, но я не мог выговорить это слово без отвращения.
Жена отца — Анет. Ледяная, холодная, как зимняя вьюга. Она не хотела меня здесь. Мне хватило одного ее взгляда, чтобы понять это. Полные презрения губы, слегка поджатые в тонкой линии. Она даже не пыталась это скрыть. Ее ненависть ко мне была почти осязаема.
Я сын любовницы.
— Добро пожаловать домой, — едва ли не прошипела она, когда я переступил порог. Тон ее голоса резал слух.
Домой?
Черт бы его побрал. Какой, нахрен, домой? Это место — чужое. Я знал о нем только из маминых рассказов, но сам никогда здесь не был. Отец видел меня пару раз за всю мою жизнь, и каждый раз это была формальность: день рождения, редкие телефонные звонки раз в год.
Он не приезжал потому, что не мог. Он не приезжал, потому что не хотел.
Может, он вообще забыл о моем существовании, пока моя мать не умерла и мне не понадобился новый адрес. Просто мусорная куча из ненужных обязательств. Вот как я себя чувствовал.
Они ждали меня на пороге не потому, что были счастливы видеть меня. Они ждали, потому что так надо. Как будто выполняли роль из какого-то тупого сценария: О, сын любовницы приехал, пора сделать лицо потеплее и нацепить дерьмовую улыбку.
— Ты, наверное, устал с дороги, — сказал отец, пытаясь заговорить со мной. Голос ровный, холодный, будто он тоже не знал, как это должно звучать.
Я сдержался, чтобы не послать его к черту прямо сейчас.
Я прошел мимо, таща чемодан в коридор. Внутри все кипело. Хотелось накричать на них обоих. На него — за то, что он играл в заботливого папочку, когда ему это было удобно. На Анет — за ее еле скрываемое отвращение. На весь этот дом, который вонял чужим присутствием.
Анет смотрела на меня так, будто я был пятном на ее идеально белом ковре. Темным пятном, которое никакая гребаная химчистка не могла бы вывести. Ее губы были сжаты в тонкую линию, глаза — холодные, как лед, а осанка — такая прямая, что казалось, ее позвоночник был сделан из железа.
Она меня не приняла. Это было очевидно с первого взгляда. Я видел это в ее прищуре, в каждом еле заметном движении плеч. Ей было некомфортно от одного моего присутствия. И знаете что? Мне тоже было некомфортно. С каждым взглядом ее презрения внутри меня все сильнее закипал гнев.
Но мне и не нужно было ее признание. Мне вообще никто из них был не нужен. Да пошли они к черту. Пусть дальше строят свой маленький мирок с идеальной семьей, где у каждого есть своя роль. Только мне роль не дали. Я здесь был лишним.
Но хуже всего была она.
Рыжая фигуристка. Гребаная проблема номер один. Искра, мать ее. Мандаринка, как они там ее называют. Да хоть апельсинка с гребаной взрывчаткой внутри, мне плевать. Или я пытался себя в этом убедить.
Она раздражала меня своим характером. Своей вспыльчивостью. Своей способностью вспыхивать на любой колкий комментарий, как будто я только зажег зажигалку рядом с бензином. Ты ей скажешь что-то саркастичное — и все, готово. Глаза начинают метать молнии, руки сжимаются в кулаки, а лицо краснеет так, что можно было бы подумать, она сейчас сгорит к черту.
Иногда это было забавно. Иногда это было даже приятно.
Но чаще — нет.
Она была слишком близко. Всегда. Дома — мелькала перед глазами в своем дурацком домашнем халате или огромной футболке, которая едва прикрывала ее бедра. Я не должен был этого замечать, но замечал. На тренировках — то же самое. В обтягивающих костюмах, с волосами, собранными в небрежный пучок, когда несколько прядей свисают на лицо, и ей приходится их сдувать. Меня это бесило. Бесило то, что мой взгляд цеплялся за каждую мелочь.
Это была пытка. Чистая, мать ее, пытка. Я злился на нее. Злился на отца. Злился на мать. На этот дом. На гребаный весь мир. Но сильнее всего я злился на самого себя.