Почему я смотрю на нее? Почему мой взгляд задерживается на ее рыжих волосах, на тонких запястьях, на этих дурацких веснушках, которые разбросаны по ее носу и скулам, как чертовы созвездия? Почему я замечаю, как ее тело изгибается, когда она отрабатывает прыжки на льду? Почему я вижу ее хрупкость и хочу либо сломать ее, либо защитить?
Почему я чувствую это все, а не могу перестать?
Чем она лучше меня? Почему ей досталась любовь отца? Почему она здесь живет, как будто ей принадлежит каждый угол этого дома, а я стою у порога с чемоданом в руке, будто гость, которого пригласили по ошибке?
Она заноза.
Заноза в заднице, которую невозможно игнорировать. И знаешь что? Я пробовал.
Боже, как я пытался. Но стоило ей хотя бы мелькнуть где-то в поле зрения, как все — меня накрывало с головой.
Я замечал ее все сильнее.
И с каждым днем это сводило меня с ума.
Сегодня вечером я переборщил. Сильно, мать его, переборщил. Но я бы сделал это снова. Без сомнений. Я бы снова разнес ему нос и сломал кости его хрупкого тела, чтобы он даже не думал приближаться к ней.
Сижу в комнате, кулаки в крови, костяшки опухли и горят, но внутри все горит еще сильнее. Мне похер на физическую боль — с ней я справлюсь. Но то, что творится в голове, не отпускает.
Почему мне не все равно?
Почему перед глазами ее ебучее испуганное лицо, и от этого все внутри клокочет, как кипящее масло? Почему меня не отпускает тот момент, когда она стояла перед ним с этим тупым взглядом оленя в свете фар — шок, страх, благодарность, все это разом? Да пошло оно все к черту!
— Блядь. — Я ударил по столу. Дерево задрожало, но легче не стало.
Она проблема. Моя чертова проблема, которая навалилась на меня сразу после похорон матери. Я думал, что буду разбираться с отцом, с его холодной женой, с этим вонючим домом, который не пахнет ничем знакомым. Но нет. Главная проблема — она.
Райли. Мандаринка. Искра. Моя гребаная сводная сестра.
Девчонка, которая каждую секунду напоминает мне, что я чужак здесь, даже если молчит. Девчонка, которая бесит меня до такой степени, что я ломаю челюсти тем, кто осмеливается к ней прикоснуться.
Она хрупкая.
Это видно в каждом ее движении, когда она тренируется — порывисто, отчаянно, как будто пытается доказать что-то кому-то. Может, самой себе.
Она хрупкая, и я ненавижу ее за это.
Потому что хрупкость — это слабость. А слабость вызывает желание защитить. Но я не защитник.
Она бесит меня тем, что смеется над теми же тупыми мемами, что и я. Что по утрам ходит по дому в дурацких футболках с котиками, обнимает кружку с кофе и выглядит настолько расслабленной, будто ее ничего в этом мире не может выбить из колеи. А потом я вижу, как ее нижняя губа дрожит, когда она думает, что ее никто не видит.
Она — хрупкая. Она — проблема. Она мой гребаный катализатор разрушения.
Почему мне так хочется ее сломать? Почему мне хочется проверить, как далеко она может зайти, прежде чем сгорит? Почему мой взгляд всегда находит ее? Почему каждое случайное прикосновение — электрический разряд?
Я провожу рукой по лицу и сжимаю кулак, игнорируя боль.
Утро. Сранное утро. В доме стояла абсолютная тишина, такая, что можно было услышать, как я делаю вдох. Даже часы на стене решили заткнуться, оставив меня один на один с этим спокойствием, которое в любой момент могло обернуться против меня.
Чай с молоком. Единственное, что я вообще научился готовить с нормальным результатом. Привычка, за которую не нужно было биться, которую не нужно было доказывать. Я стоял у плиты и смотрел на белые пузырьки на поверхности молока, в голове крутился пустой шум — и это было хорошо. Я не думал о ней.
До тех пор, пока не услышал шаги.
Черт.
Ее шаги. Медленные, размеренные, но с какой-то чертовски уверенной грацией, как будто она идет не просто по лестнице, а направляется разрушить весь мой день с самого начала.
Я сжал кружку чуть сильнее, чем нужно. Просто игнорируй. Не смотри на нее. Не замечай.
Но ее присутствие ударило меня в грудь, как волна ледяного воздуха. Она подошла ближе, и будто кто-то открутил невидимый кран с напряжением.
— Эйдан.
Чистый, спокойный голос. Слишком спокойный. Не было злобы. Не было раздражения или привычного сарказма, с которым она каждый день ко мне обращалась.
Глава 8
Но от этого стало только хуже.
Я напрягся сильнее, чем если бы она начала кричать. Кричи на меня, мать твою. Скажи что-нибудь, чтобы я мог разозлиться и отмахнуться от тебя. Сделай так, чтобы я снова мог тебя ненавидеть.