— Я хотел помочь, — продолжил он, глядя в сторону, но не на меня. — Но, как понял, сделал только хуже.
Серьезно? Вот так? На этом все заканчивается?
Я сжал зубы так сильно, что они затрещали. Моя челюсть сводила болью, но я не мог отпустить. Он даже не смотрел мне в глаза.
— Что происходит? — мои слова прозвучали медленно, угрожающе.
Отец тяжело вздохнул и поднял взгляд на меня. И в его глазах я увидел то, что разрывало все нахрен.
Сочувствие. Подачка.
Ебаное сочувствие, от которого меня сейчас разорвет.
— Ты вернешься домой.
Эти три слова упали, как молот на наковальню. В воздухе, пропитанном запахом дерева и пыли от книжных полок, все вдруг стало душным и тяжелым. Я замер.
— Что? — Мой голос прозвучал хрипло, почти сорвано.
Отец выдохнул и посмотрел на меня уже спокойнее, будто все заранее продумал. Конечно, он все продумал. Это ведь его жизнь, его планы.
— Тетя Клэр примет тебя. Хоккейный клуб тоже готов тебя принять. Все наладится.
Все наладится. Черт возьми, как же это просто звучит у него. Словно он выбросил на меня короткую инструкцию, а дальше я сам должен склеить ее в целое. В груди что-то сдавило, лишая легкие кислорода.
— Ты решил кидаться мной туда-сюда, как мячиком? Удобно? — Вырвалось у меня быстрее, чем я успел остановить себя. Слишком резко, слишком злорадно.
Отец прищурился, и его взгляд стал жестким, пронизывающим, как лезвие ножа. Но меня это не остановило. Наоборот, это был сигнал: давить дальше.
— На два года, Эйдан. Он говорил спокойно, словно мне должно было стать легче от этой цифры. — Тебя возьмет хороший тренер.
Я нервно провел рукой по волосам, задевая их так сильно, будто хотел выдрать к чертям несколько прядей. Короткий, горький смех сорвался с моих губ, как выстрел.
— Так вот в чем дело, — я прищурился и усмехнулся, но это была болезненная, ненастоящая усмешка. — Ты просто хочешь слепить из меня идеального хоккеиста?
Отец снова выдохнул, будто устал от меня, но не сказал ничего лишнего. Он просто скрестил руки на столе, наблюдая за мной так, будто я был его гребаным проектом, который он вот-вот завершит.
— Это твое будущее, — спокойно ответил он. — И не ври, что тебе не нравится хоккей.
Черт. Мне нравился хоккей. Это был единственный момент в моей жизни, когда я чувствовал, что все под контролем, что я знаю, что делаю. Но сейчас это меня не спасало.
Мне не нравилось то, как он говорил со мной, будто я пешка на его шахматной доске. Как будто он смотрел на мою жизнь сверху вниз и двигал ее туда, куда считал нужным.
Твое будущее.
Мое будущее.
А что насчет настоящего?
— Вернешься, станешь капитаном команды, — продолжил он своим ровным, спокойным голосом, от которого внутри меня все клокотало. — К этому времени команда станет сильнее, и ты их подтолкнешь вперед.
Команда. План. Будущее. Все это звучало, как идеально расписанный график, в котором мне уже отвели роль. Роль, о которой я не просил, гребаный ты контрол-фрик.
Я опустился на стул с таким ощущением, будто мои ноги отказались меня держать. Тяжело, словно мир, в котором я и так пытался удержаться, решил придавить меня еще сильнее. Костяшки, разбитые после драки, снова начали ныть. Или это был я сам, но только внутри.
Я провел рукой по лицу, стирая пот или, может, злость.
— Получишь мастера спорта. Это важно для твоей карьеры, Эйдан. Я знаю, что тебе здесь неспокойно.
Неспокойно. Это слово звучало, как чертово издевательство. Как будто я просто испытывал легкий дискомфорт из-за новой подушки или странного вида за окном. А не пытался каждый гребаный день дышать, жить, не выть от этого е*аного хаоса, который жрал меня изнутри.
Здесь действительно было тяжело. С Анет, которая смотрела на меня так, будто я грязное пятно на семейном фото. С отцом, который то говорил, что любит меня, то держался так, будто я просто пункт в его списке. С этой постоянной тишиной в доме, которая давила на уши, превращая каждый мой шаг в гребаное эхо.
Но почему внутри что-то сопротивлялось? Почему я злился не на то, что он пытается меня выгнать, а на саму мысль об этом?
Элисон.
Она обрадуется.
Она наконец-то избавится от меня. Ей не придется видеть мое лицо каждый день, не придется спорить, кидать колкости, ненавидеть. Она будет счастлива.
И я должен этого хотеть. Правда? Я ведь всегда хотел, чтобы она оставила меня в покое. Но, черт возьми, почему эта мысль болела так, словно меня били ногами по ребрам?