Дверь открылась снова.
И из нее вышел он.
Эйдан. Хартманн.
Я замираю на месте. Воздух моментально становится густым, тяжелым, как будто кто-то перекрыл мне кислород. Он изменился. Сильно. Черт возьми, этот парень был красив раньше, но сейчас... сейчас он выглядит так, будто его вырезали из рекламы элитного нижнего белья. Влажные волосы прилипли к его вискам и шее. Вода блестит на коже, капли стекают вниз, скрываясь под воротом куртки. Его плечи стали шире, а выражение лица — жестче. На рукаве куртки — номер одинадцать.
Мое сердце бешено колотится. Черт бы его побрал. Почему никто меня не предупредил?
Его взгляд моментально ловит мой, и я вижу, как в глазах вспыхивает интерес, смешанный с насмешкой. Уголки его губ медленно ползут вверх, растягиваясь в ленивой, наглой усмешке, которая будто говорит: А я ждал этого момента.
— Ну надо же. Искра.
Дрожь пробежала по телу, как удар током, но я быстро взяла себя в руки. Я ненавижу его за то, что он до сих пор способен заставлять меня так реагировать. Поднимаю подбородок выше, приклеиваю на лицо ледяную улыбку.
— Не называй меня так, — спокойно говорю я. — Я давно выросла из детских прозвищ.
Он делает шаг ближе. Слишком близко. Его взгляд скользит по мне медленно, лениво, как будто ему есть что оценивать.
— А я думал, ты любишь напоминания о прошлом. Особенно такие.
— Только если эти напоминания не такие убогие, как ты, Эйдан.
Его ухмылка становится еще шире. Он делает еще один шаг, и теперь его дыхание касается моей кожи.
— Ты стояла у двери слишком долго. Не притворяйся, что случайно. Ты пялилась на меня. Понравилось смотреть, как я держу ее за волосы? Хотела на ее место?
Меня трясет, но я ухмыляюсь, делая вид, что его слова — как комариные укусы.
— Я просто ждала, пока ты закончишь свое жалкое шоу. Тебе бы подошел титул “Самый быстрый неудачник”.
Он коротко смеется, но в его смехе чувствуется угроза. Он проводит языком по нижней губе, и я не могу не вспомнить, как эти губы однажды оставляли следы на моей коже.
— Если бы ты осталась дольше, я бы показал тебе второй раунд. Там уже визжала бы ты.
— Второй раунд? — я фыркаю, но дыхание становится тяжелым. — Судя по тому, как ты двигался, София и первого-то не почувствовала.
Его улыбка медленно исчезает, а потом возвращается — более хищная, как у волка, учуявшего раненую добычу.
— Может, тебя это так злит, потому что ты хотела быть той, кто чувствует?
— Если бы я была на ее месте, — шепчу я, наклоняясь ближе, настолько близко, что чувствую его дыхание, — я бы уснула раньше, чем ты бы успел расстегнуть ширинку.
Он улыбается, но теперь это не просто улыбка — это оскал. Он медленно облизывает губы и делает еще шаг вперед. Его рука почти касается моего бедра, и я задыхаюсь.
— Нет, Искра. Ты бы не спала. Ты бы царапала мне спину до крови и кричала мое имя. — Он делает паузу, а потом добавляет грубее: — Ты бы захлебнулась этим дерьмом.
Мое сердце колотится так сильно, что кажется, я вот-вот потеряю сознание.
Я резко отступаю назад.
— Пытайся дальше. Возможно, когда-нибудь ты убедишь хотя бы себя.
Он усмехается, наблюдая за мной, и бросает напоследок:
— Я просто озвучил твои фантазии, сестренка. Удачи с ними.
— Их легко можно выбросить в мусорное ведро, как и все, что связано с тобой.
— Да… как омлет с овощами.
— Я тебе это сказала тогда, и скажу сейчас: ты ошибка. Ошибка, которую я больше никогда не повторю.
— А ты — привычка, от которой я не избавился. Проблема в том, что некоторые ошибки хочется повторить, снова и снова. Как бросать ненужное дерьмо в мусорное ведро. Иногда это просто приятно.
Мое сердце гулко бьется в груди, но я отступаю назад, сдерживая ярость.
— Знаешь, что приятно? Видеть, как тебе становится некуда падать ниже.
Его улыбка становится холодной, опасной.
— Не волнуйся, Искра. В следующий раз, когда я что-то выброшу, я дам тебе знать первой. Вдруг захочешь снова поднять это и попытаться склеить во что-то приличное.
Я ухожу быстрыми шагами, но его слова, его смех и его взгляд остаются со мной, как ожог.
Стою одна в коридоре, опершись ладонью о стену, как будто мне нужно поддержать себя, иначе я упаду. Воздух кажется тяжелым, грудная клетка сдавлена. Я пытаюсь дышать ровно, но сердце гремит в груди, как барабан на концерте.
Черт. Черт. Черт.
Мое тело все еще дрожит — от злости, от напряжения и от его последних слов. Сестренка. Он сказал это с таким гребаным наслаждением, словно знал, что это будет мне резать по сердцу хуже любого ножа. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть ноет.