Иммануилом всегда интересовались духи; на земле они не давали ему проходу, а на небе сами манили его. В мире мертвых воочию он видел лишь тех, кто служил и противился богу и тех, кто подвергался пыткам в Аду; узнай грешники, кто он таков, они бы ненавистью выжгли его нутро, как выжигали муками. Но с теми, кто попал на небеса и еще не страдал, Иммануил раньше не пересекался, и они, ощущая что-то в нем чужеродное, сторонились его. Их заботила неизвестность, в которую мчался поезд, но не он, укрытый покровом неба. А он слышал чаяния каждого из них даже сквозь стук колес, наполнявший голову. И когда все пассажиры в Чистилище вышли, гласы душ не утихли; со станции этой нарастали их стоны, тянущиеся из земной жизни. Стоны тех, чьи мучения начинались, и боль тех, к кому он приблизился, приблизившись к Аду на пути к Раю.
Хлоя тоже на станции вышла, ожидая посадку пассажиров на Рай, а Иммануил, в попытке унять накатившую дурноту, укрылся в ее купе, чтобы с духами не пересекаться впредь. Он отвык от небес, от их рассыпающейся на осколки ауры и душ, томящихся в посмертии, и они платили ему за долгое отсутствие и порочное желание навсегда их бросить.
Но рядом с Хлоей вновь родниться с небом ему было легче, пусть она и была частью земли. Как раз потому, что она была живой, возле нее он набирался сил и не мучился тревогами ее души. Но свою слабость он ей не показывал.
Чем ближе они продвигались к Раю, тем меньше Иммануил испытывал боли, сам состоящий из мук мороза. Подле обители бога тяготы духам находились тоже, но их борьба и упрямство, пропитавшие нетающий снег, отрезвляли его и напоминали о цели подобно тому, как укоряло безмолвие спящих небес.
Поезд все мчался и мчался, и стук колес Иммануила заворожил. Он много размышлял о его природе, находя в ней доказательство существовавшей на небесах весны; не стал бы прокладывать отец рельсы по земным законам, если бы в мире мертвых не было прежде тепла. Думая о садах, которые после казни бога расцветут на небесах, Иммануил вспоминал весну настоящую, которую навсегда покидал.
Как покидал и Хлою, будучи близким к ней как никогда.
Поезд все мчался, погружая ее в иллюзию того, что все пройдет гладко. Но Иммануил знал, — хоть ничто этого и не предвещало, — что в Рай, населенный святыми, они не попадут, а будут брошены на его подмостках.
Так и произошло. Причину экстренного торможения Иммануил понял сразу, но Хлоя растерялась. Ее наручные часы гласили, что цель остановки — поимка проникшего в поезд нарушителя и того, кто его провел, но она долго осознавала, что искали Эрхарта и ее.
Переломный момент наступал, и над Хлоей отныне нависла карающая длань отца. Она предала небесную канцелярию тогда, когда откликнулась на зов Иммануила, но окончательно порвала с ней тогда, когда он вытолкнул ее из вагона. И сорвал с ее запястья злосчастные часы, отнимая у нее возможность в любой миг вернуться домой. Не только бреши между мирами эти часы создавали, но и отслеживали передвижения слуг божьих по небесам, и Иммануил, когда их видел, не мог избавиться от липкого ощущения, будто из этих часов отец следит за ним своим мутным взглядом.
Из фальшивых часов фальшивых богов.
Заставляя Хлою предавать небеса, Иммануил ее к ним привязывал и брал ответственность за ее жизнь на себя.
XVII. Память
Рай не был конечной целью Иммануила, и Минкар, зная об этом, где-то по пути к убежищу его ждал. А Хлоя не знала. И знать была не должна.
Иммануил ее подставлял, но не хотел в этом ей признаваться, чтобы не отталкивать от себя. Рядом с ним ей будет безопасней. Сколько бы он ни причинил ей вреда, Элохим причинит больше. Муки душ начались с него, и ее — тоже.
Но личину Иммануила Эрхарт от нее не утаил.
Хлоя наотрез отказывалась идти с ним и отчаянно цеплялась за поезд. Тогда он пообещал открыть ей всю правду, и она в итоге согласилась. Какую «правду» ей расскажет, Иммануил и сам не решил толком, но уговорить Хлою это помогло, а часы, манящие ищеек Элохима к ней, погреб под собой снег. Последняя ее возможность попасть домой с сих пор — следовать за Эрхартом, протоптавшим к земле все тропы.
Он знал, где все проходы между мирами скрывались, но не чувствовал их, и пройденные тропы перед ним не расстилались. Как небеса и обещали, у Иммануила осталась о них лишь память, но она его не тешила, когда привычная власть не собиралась у него в руках, когда энергия брешей от него ускользала и когда он точно не определял, где его товарищи.