Ему и самому было удивительно это — смеяться ни с того ни с сего, от чужого смеха. Облегчение Хлои почему-то облегчило и его ношу. Иммануил, утратив связь с родным миром, словно освободился из тюрьмы и врос в землю ногами, как корнями, когда заботиться ему надлежало о небесах.
И это осознание его отрезвило — осознание того, что даже Хлоя была в этот миг ближе к мертвым, чем поддавшийся человеческому порыву сын божий.
Из тюрьмы, быть может, он и освободился, — из тюрьмы дворца, из клетки ожиданий мира, — но бремя долга никогда ему с себя не скинуть, пока он не выполнит все то, для чего был сотворен.
И с этой мыслью его смех затих.
Минкар, лукаво подмигнув, оставил Иммануила наедине с Хлоей, но ему нечего было сказать ей кроме того, чем делиться с ней не стоило. Но он все равно, без особой на то причины, поделился с ней жгучим желанием уничтожить бога, самого себя убеждая в том, что от цели отступить невозможно.
Но с легкой подачи Йохана Хлоя так или иначе услышит все то, что ее ушам не предназначалось.
А все из-за проклятого тепла, верить в которое было нельзя.
XIX. Йохан
Йохан был одной из многих обреченных душ, примкнувших к Иммануилу, и избежал он печальной судьбы лишь чудом. Его за буйство высадили из поезда по дороге в Ад — да и не кто-нибудь, а сама Хлоя.
Пассажиры никогда не знают, куда держат путь, но высадка из поезда в бесконечном морозном лесу пугает всех больше Ада, а ведь на деле она — их шанс на свободу. Шанс дождаться новой жизни мирно — или шанс дать отпор богу, чтобы в следующую смерть не вернуться в поезд.
Йохан, и толики не зная правды, воспользовался этим шансом, но переродиться мирно ему не позволил Минкар, который периодически прочесывал леса, примыкавшие к Чистилищу и Аду. Он подбирал всех, кто был не мил слугам бога; так он пополнял ряды своего отряда — каждому союзнику велся счет.
Йохан был полезным, но чересчур любопытным, а его знакомство с Хлоей свело старания Иммануила в могилу.
Йохан был ранен. Иммануил, бросившись лечить его, запоздало вспомнил, что мир с ним силами не делился. По привычке он пытался призвать материю, но она — та, которая вокруг витала — была мертвенно глуха. И тогда он изнутри ее призвал — из недр своей души, созданной из того же материала. И лечению рана духа поддалась.
А вылечить так Хлою он не мог, и эта мысль холодом его пронзила. Надо беречь ее от ран; на небесах она была бессмертна, но хрупка, и ее бессмертие грозило ей муками хуже смерти, попадись она врагам. Грозило тем, чего сам бог, трясясь поджилками, боялся, и от чего спасался в подземельях.
Йохан, утомленный болью, предался такому редкому для духов сну, а Минкар поведал, что очередной путь, найденный отрядом, был небезопасен, и знания Иммануила о былых маршрутах патрулей уже не помогали; а их присутствия он не ощущал.
Здесь Элохим его переиграл; пока Иммануил упивался живым миром, время ускользало, а бог строил свои планы. Еще до того, как мертвый мир угас, стоило побороть отца, а не выжидать идеального момента — в том самом ожидании момент утек сквозь пальцы. А теперь все оборачивалось против, и время — в первых рядах.
Дальше ждать было опасно, и Йохан, покрывшийся испариной, это доказывал. Сейчас пострадал он, а следом удару подвергнется отряд, окруженный псами божьими. Хватит ли у Иммануила своей души ресурсов, чтобы всех излечить? А хватит ли всех душ отряда, чтобы разгромить бессмертное — как Хлоя — войско бога?
Вот она — уязвимость простого человека, держащего могущество бессмертия в руках, которое такой же было слабостью, какой и силой, и Иммануил в полной мере ее познал — а Хлоя до конца не сознавала. Не понимала, как слаба и сколько в ней таилось силы. А от Иммануила ничего не укрывалось.
Никогда его плечам не было так тяжело, и никогда он не признавал своих ошибок — не признавал и ныне. Но позволить Элохиму победить он все равно не мог.
Минкар заявил, что больше нельзя медлить, и Иммануил был с ним согласен, но рваться в бой он не торопился тоже. Какое бы отчаяние его ни угнетало, окунать в него товарищей было губительно. Нужно дать им отдохнуть, набраться сил, подавить все страхи — и лишь тогда отправляться свергать бога. Но даже всего отряда для этой цели было мало.
Не все из душ, что обитали на небе до прихода самозванца, воспротивились ему, и не все — к нему примкнули. Многие продолжили вести прежний образ жизни — жизни общиной. Они не думали о том, что души их пока живых родных будут трястись в вагонах и подчиняться воле бога, и не заботило их то, что сами после новой смерти окажутся в этом круговороте. Они, неизвестно чем прикованные к небу, продолжали просто на нем жить, не склоняясь к чьей-либо стороне и избегая перерождения.