Разные слухи окружали жителей оставшейся деревни; кто-то поговаривал о том, что потому они не перерождались, что когда-то, подобно Элохиму, нашли проход на небеса, а обратно не захотели возвращаться. Кто-то полагал, что им интересен был исход противостояния сына с отцом. Была версия о том, что они призваны вселенной стеречь мировой покой и наблюдать за всем, что происходит, но ее Иммануил, как истинное дитя мира, сразу же отмел.
Так или иначе, что бы ни руководило ими, они ни за кого не воевали — это был их принцип. Иммануил как-то раз ходил к ним на поклон вместе с Минкаром — и толку никакого. Ему предложили приют и покой, но не помощь. Был ли смысл попробовать снова?
Пока Иммануил убеждал в своем решении Минкара, вернулся весь отряд. Йохана положили в комнату для отдыха, туда же Эрхарт направил и Хлою; чужеродная для неба, она быстро утомлялась.
Это наблюдение странным образом его взбодрило — значит, с Элохимом так происходило тоже, и далеко своим ходом он не убежит. Нельзя забывать и лабиринты под дворцом, карту которых Иммануилу стереть из памяти не суждено, как и все обычаи отца и его охраны. Как умения заметать следы и скрываться.
Иммануил повел бы отряд по подземельям, если бы люки не держали под надежной защитой, а прорываться было рискованно — другие ищейки пришли бы на запах крови; проще уж найти свободную от патрулей тропу, благо, интуиция все еще была при Иммануиле, в отличие от подсказок мира.
Оставалось вселить оптимистический настрой в отряд. И начать — с костра, который всех сближал, напоминая о живом мире и о мечте спокойно умереть, ожить и вновь очутиться здесь, но уже не без страха перед поездами. Вернуть на небо настоящий Рай.
Все это перед костром они и обсуждали. Доверяли огню тайны, скармливая ему их и наивно веря, что в пламени они исчезают бесследно.
Но при Йохане откровенничал кто мало; новичкам почти не доверяли, особенно — любопытному юнцу. Иммануил не так много времени проводил в обществе своего отряда, но настроения его всегда предвосхищал. И лидерство — обозначал.
Увидев Хлою (еще оправлявшуюся в доме), которая излучала свет белой формы слуги божьего, духи — любопытные не меньше того Йохана — не удержались от расспросов. Кто такая и зачем? А не подослана ли богом?
Уязвленный таким вниманием к своему инструменту, Иммануил сделал вдруг то, что шло вразрез с его установками; он повел о ней свой рассказ, доказывая не только ее полезность, но и свои права на нее. Мир перед глазами помутился, язык разбух от яда — отвести подозрения от Хлои. Доказать свою власть над ней, чтобы никто не смел кинуть косого взгляда. Чтобы признавали ее, как марионетку в его руках, и с ней — его авторитетом — считались.
И отсутствие Йохана подливало масло в огонь костра, который трещал, пожирая очередную тайну. И заглушал поступь Хлои, которая, верно истолковав тон его слов, бесшумно уйдет.
XX. Грех
Иммануил толком не знал Йохана, как и всех тех, кто присоединился к отряду после его побега; о новичках ему рассказали у костра перед роковым откровением. Если бы Эрхарт заранее проведал про нрав Йохана и про то, что Хлоя уже была с ним знакома, в одной комнате он бы их не оставил.
Минкар рассказал и о тех, кто не присоединился к ним, а их покинул, переметнувшись к богу; и когда предательство в их рядах случалось, приходилось менять убежище и начинать все сначала.
И было такое не раз. И чем больше в рядах Элохима становилось тех, кто раньше воевал против, тем большему риску подвергались все те, кто сплотился вокруг Иммануила стеной. И тем большая беда грозила Хлое.
Рассказ его, почти завершенный, прервался Йоханом. Тяжело дыша, он сообщил, что Хлоя все услышала и сбежала.
Пелена с глаз Иммануила спала, а язык, полный яда, запросился в глотку — проглотить бы его и никогда не говорить!
Духи вокруг засуетились, косясь на Иммануила, а он не сразу пришел в себя. Но как пришел — сразу подорвался, схватил за руку Йохана, а остальным велел никуда не деваться. Юнец показал ему сторону, в которую направилась Хлоя, и Иммануил вцепился в тропинку ее следов, путать которые она даже не пыталась. Йохан признался, что это он подбил Хлою подкрасться к их сборищу, но злиться на него Эрхарт не мог. Он сам разрушил все, что выстраивал так долго — и разрушил каким-то вырвавшимся из-под контроля словом. Так стараться, так пыхтеть, столько приложить усилий — и потерять все в один миг, прекрасно помня о Хлоиной ранимости.