И ни во что из этого Иммануил не верил, но и ему могла эта форма пригодиться. Стражников, лежащих у его ног, было как раз двое. И, указав на них Йохану, Эрхарт бросил:
— Переодевайся.
И принялся снимать с себя одежду. Йохан удивленно замер, но последовал его примеру.
Иммануил не знал, нанесет ли стражникам вред холод, местными они духами были или живыми людьми, как Хлоя. Но их участь не беспокоила его так, как ее. Очередной грех, совершенный во имя искупления греха другого, — и нет конца этой цепочке. Воюешь против методов отца его же методами. И чем же отличаешься ты от него? Милосердием или благородством, которые пыжится нести и он?
«Тем, что избавляешь мир от его гнета», — вновь и вновь Иммануил себе напоминал.
Его веру в цель и убежденность в правоте неустанно шатала Хлоя; сначала тем, что впустила его в мир тепла и жизни, после — тем, что провела его на его же небо; и каждый раз он сам желал того. Но отчего-то в своих сомнениях винил ее. И себя — за то, что себе все это позволял. Чертова противоречивая душонка человека, дарованная отцом.
Хочешь винить в своих проблемах Хлою — вини, Иммануил, и себя с ней вместе. Но не позволяй другим вас с ней судить.
XXII. Сон
Привыкнув к земной ночи, Иммануил перестал воспринимать вечность. Забыл, каков из себя свет, не берущий передышки, и как тяжело определять на небе время. Как время умеет замирать и тянуться бесконечно.
Он, уроженец этой белой вечности, отражавшейся от снега, угнетен был ею, лишь однажды вкусив ночь. А каково терпеть день тем, кто с ночью жил с рождения? Как обуздать время без часов?
Но в темнице вечный день мало кого тревожил. А вот отсутствие опоры — еще как могло.
Было удовольствие какое-то в том, чтобы осквернить белизну снега черным пятном одежды, которую Иммануил выбирал в противовес богу. И было отвращение какое-то в том, что форма божьих слуг соприкасалась с телом.
Дыхание Иммануила участилось. Одежда его душила, мир двоился и шатался, а паника, лишенная причины, пережимала горло; дыхание не было важнейшим условием для его жизни, но задыхаться было почему-то страшно. Форма божьего слуги его уничтожала. Уничтожала его суть владыки и едва ли не клонила к ногам бога, до которого предстояло еще добраться.
Стал ли Иммануил оттого слугой, что им облачился? А стал ли человеком оттого, что в него перевоплотился? Ответ везде один и тот же, но дать его лишь ты себе способен.
Иммануил закрыл глаза, дыхание медленно вернулось в норму, и мир в ожидании ответа замер. Душу заковал новый слой мороза — ту часть ее, что досталась от человека-отца; которой Иммануил позволял захватывать власть над собой, порабощая суть мертвеца.
Но если хочешь избавиться от бога, слугой его быть не можешь, даже если строишь из себя него. И человеком — тоже. Позволишь его сути захватить твой разум — и что тогда? Начнешь оправдывать отца, когда поймешь его, как своего собрата? Корить себя за Хлою, за которую коришь себя и так?
Иммануил открыл глаза, и спящий мир над ним смягчился. Я принимаю твой ответ, мое дитя. А теперь иди к нашей общей цели, ради которой изо льда я сотворил тебя.
Иммануил, скинув с себя обличье человека вслед за земной одеждой, устремился вдаль. Резкая смена его настроя вселила в Йохана страх, словно мир, который и без того все больше замерзал, достиг самой мертвой точки. И мертвеца-Йохана этот холод насквозь пронзал.
А Иммануил этот холод источал, не намеренный колебаться впредь.
Суть человека покрылась вечным льдом, а с ней все чувства, которым он когда-то давал волю — и чуть все не испортил. Но хватит. Всех людей положено искоренить с небес — и бога, и его прислужников, и тот кусочек, тлеющий внутри. И Хлою. Каждый жизни элемент здесь чужеродный, — значит, полдуши придется изничтожить.
Неизведанные тропы обернулись теми, что были давно знакомы; лес оборвался. За ним, на ровном снежном поле, укрытым кованым забором, чернел возвышавшийся дворец, осквернявший чистоту власти Элохима не хуже его сына. Но стражи по периметру почему-то поубавилось.
Иммануил нахмурился, проинструктировав Йохана:
— Вход в темницу — там, — указал он на ворота. — Скажи страже, что пришел допросить пленницу от дознавателя — тебе покажут к ней дорогу. В самой темнице препятствий быть не должно. Освободи ее, но не выходи, пока я не подам сигнал. Буду стучать в двери. Запоминай, как. На территорию я проникну сам, но еще надо дождаться ребят. По моим расчетам они вот-вот подойдут, если что-то не задержало их в дороге.
И мир в полудреме шепнул, что отряд уже рядом. Небеса предвкушали момент, когда наконец пробудятся, и тянулись к сыну своему и властелину даже сквозь сон, навеянный льдом. Ведь он поистине воссоединился с нами, и мы окончательно его к себе привяжем. Да и сам он никуда не уйдет после того, как своими руками разрушил связь, о которой втайне мечтал так, как не грезил и о мире в родных краях.