У дворца безмолвные крики духов не терзали Иммануила так, как раньше — ведь темница его стараниями была пуста и освобождена от стражи. Йохан спокойно в нее прошел, не вызвав ни у кого подозрений благодаря форме, и Эрхарт подобрался. Просто выжидать было не в его духе — хотя этим, казалось бы, он и занимался все время, проведенное подле Хлои; но сейчас время то казалось затяжным сном, от которого он пробудился так же, как пробуждались небеса. От иллюзорной власти они освободятся вместе — когда выдернут из иллюзии всевластья самозванца.
Иммануил, пусть и был одет как стражник, слиться с их толпой не мог из-за того, что его все знали, но его это не пугало. Главное — быстро от всех избавиться, чтобы никто не успел затрубить тревогу. Чем меньше стражи — тем больше шансов на успех у его отряда.
Иммануил пониже натянул фуражку, прикрыв ею отцовские глаза, и покинул лес расслабленной походкой, направившись к стражам по другую грань дворца. Пока он не приблизился, принца в нем никто не распознавал, а тот, кто умудрялся, в сознании не оставался. Статуи, которые с его ухода не менялись, равнодушно на него взирали, подпирая холодный дворцовый камень. Он не испытывал привязанности к обители бога, в которой родился, но, увидев стылых ее хранителей, почувствовал себя дома — они одни его понимали и имели право судить. Ведь пока они себе не изменяли, Иммануил успел множество личин сменить. Но они его не задержали.
Он расчистил себе путь вплоть до темницы, а когда остановился перед массивными дверьми, услышал сигнал тревоги, оповещающий о том, что дворец атакован. До слуха его донесся топот — вся стража, до которой он не добрался, помчалась на зов. Но усилиями Иммануила ее было меньше, чем быть могло. За своих смертных мертвецов он не сильно опасался, помня о трусливой натуре бога, не снабдившего серьезным оружием свою стражу из страха перед настоящим богом. Но Иммануил истинного сына бога не боялся, потому что в него не верил — как, в общем-то, и в самого бога. А даже если бы столкнулся с каждым, все равно бы не преклонил колени.
Ибо недостойно властелинов бросать свои миры на произвол судьбы.
Топот ног утих; шум переметнулся на другую сторону дворца, к парадному входу, куда ворвались мятежники, не таясь. Но Иммануил, терзавшийся недавно муками каждого духа, уже ничего не слышал; он закрылся от всех звуков — и внутренних, и внешних. Вокруг царила тишина зимы, которую он никогда так не ценил, как в миг, когда ее предстояло нарушить.
Медленно подняв руку, он застучал в дверь, за которой его ждали Йохан с Хлоей, освобожденной в тот момент, когда Иммануил освободился от привязанности к ней.
XXIII. Пробуждение
Неупокоенные духи, к которым Иммануил приобщился на земле, выслеживая Хлою, были на него похожи в том, что были настолько же мертвы, насколько живы. Но не все из духов, горевавших по ушедшей жизни, жаждали вернуться к ней в подобной форме.
Неупокоенные и не знали бы о том, что творится в загробном мире, если бы бог не открыл на них охоту. И если бы не было среди них тех, кто не радовался материализовавшемуся телу.
Они подозревали, что грешили, оставаясь на земле, но на небо попасть сами не могли; в памяти их всплывали образы тех, кого схватили, грозя карой за грехи. Кто-то из оживших духов, уподобившись Иммануилу, выискивал обходные пути в загробный мир; большинство же их предпочло таиться и наслаждаться вновь обретенной жизнью.
Но Иммануил не мог уподобиться им — ни в рвении к небу, ни в тяге к земле. Одно было оккупировано богом, а второе — Хлоей; первого он видеть не хотел, а оставаться со второй — не был достоин.
Хлоя была все та же — по ней и незаметно было, что она перенесла плен и пытки, если не считать измазанных кровью рукавов тех же тряпок, что были на нем. Иммануил и раньше видел в них Хлою, но по-другому начал воспринимать форму, когда сам примерил ее. И если ощущать ее на себе было уже привычно, то вот Хлою хотелось от нее избавить, пусть она куда увереннее справлялась с ролью служителя бога, нежели он.
Только вот бог, ее истязавший, называться господином ее не мог.
Хлоя пронзила Иммануила иглами холода, сравнимыми с его льдом, но ее лед пылал, и он догадался о причинах ее обиды — он даже не задержал на ней взор; молча удостоверился в сохранности ее тела и о душе не побеспокоился. Она ждала извинений, но их не дождется, какие бы покаяния ни раздирали его горло; стоит оступиться еще раз — и на путь истинный больше не вернешься.