Иммануил, сглотнув, подступил к решетке, заприметив в ее тенях неподвижный силуэт. Унимая проснувшуюся тревогу, он примерял личины статуй на свое лицо, — это всегда его спасало.
Он не знал наверняка, но сразу понял, что узники — души умерших на земле людей. Хоть это и для них существовал мир мертвый, Иммануил их прежде не встречал: все слуги были живыми подобно богу, который будто знал, что сын, наполовину мертвый, будет тянуться к мертвецам. И однажды уйдет с ними.
— О, и сразу посетитель? — Зычный голос духа, полный яда, пронесся по стенам из ледяного камня. — А как же трое суток, предоставленные на раскаяние? Впрочем, начинай. Все равно раскаяния не дождетесь.
Иммануил невольно дрогнул. Он не ожидал бесстрашия от узника, отчаяние которого его изводило.
— Я… — Он растерялся. О статуях всегда помни. — Не за раскаянием сюда пришел.
А за чем же он пришел? Чем он поможет несчастным духам, запертым по отцовской воле? И достойны ли они свободы? Но загробный мир, клокочущий в нем, не оставлял сомнениям и шанса. Он должен что-то для них сделать, потому что призрак — сущность его нутра.
Узник, по-прежнему сидевший неподвижно, сощурился, вглядываясь в навестившего его юнца, и полумрак расступился перед таким же долгим взглядом принца. И тому открылась ужасная картина правды: конечности пленного были сломаны.
— Полюбоваться пришел, что ли? — беззлобно, но устало фыркнул пленник. — Деянья бога, которому ты молишься, перед тобой во всей красе.
Иммануил вплотную приблизился к решетке.
— Я не молюсь и не верю в бога, пусть и наяву встречаю его. Я ведь знаю, что мир существовал до него и будет существовать без него.
— Хм-м-м… — протянул заинтригованно пленник. — Не встречал я прежде во дворце смельчака, вслух признававшего господа самозванцем. Кто же ты такой? И чего от меня хочешь?
Душа ныла о своем сородиче. Чем ближе муки призраков — тем громче оплакивал их мир и тем рьянее рвалась его мощь наружу, собранная в руках принца.
— Кто я — пока неважно, — отозвался Иммануил стонами всех мертвецов и в необъяснимом порыве приложил ладонь к изувеченному лицу заключенного. Вот, куда отчаянно рвалась сила. К чужой боли, которую унять стремилась. — Имя мне — Иммануил. Я хочу помочь тебе. Вам всем. Но я не знаю всей правды о боге — ее от меня скрывают. Расскажешь?..
И чужая боль развеялась под прикосновением Иммануила, его собственную облегчая. Дотянувшись через прутья до вывернутых рук, он и их избавил от неподвижности и мук.
Узник замер, широко распахнув глаза. Не дождавшись, когда он оправится от впечатлений, — и не дождавшись, пока оправится от пробудившейся силы сам, — Иммануил сказал:
— Пока — руки. А если согласишься все мне рассказать, то встанешь и на ноги.
Моргнув, узник рассмеялся. Никогда прежде не слышала тюрьма такого чистого, заливистого смеха, свободного от отчаянного безумства.
— А ты, парень, просто нечто, далеко пойдешь!.. Да и подкупить умеешь.
Иммануил, вжившийся в роль статуи, не смутился. А мир возликовал, наконец в нем воплотившись.
— Так и быть, малец, внимай. Для начала услышь мое имя, коль свое назвал. Когда-то Минкаром меня нарекли.
III. Ад
Элохим воспевал справедливость, а посланником и воплощением ее называл себя, и даже имя это из множества имен бога он взял себе неспроста. Грешники должны быть наказаны, а праведники — вознаграждены. Он обращал чье-то посмертие адом, а кому-то даровал покой, и поезда ходили по его воле. Он вершил судьбы и упивался тем, как справедлив. Тем, что сам устанавливал этой справедливости рамки. Тем, что ее подчинил. Тем, что мог оправдать ею все ужасы, что творил.
И справедливости в этом не было. Лишь властолюбие.
О том, что же такое Ад, гадали не только живые, но и все обитатели загробного мира, для которых Ада изначально не существовало так же, как и райского сада.
Минкар оказался душой, не знавшей ни Чистилища, ни Ада, но в Раю успевшей настрадаться. Он поведал Иммануилу о том, как духи наслаждались загробной жизнью, об их безгрешности в ее священной обители; о ночи, полной звезд, и о весне, сменявшей здесь когда-то зиму. И о том, что всего этого не стало, когда Элохим возомнил себя богом. О проклятье вечного холода, которое новоявленный бог наложил на всех мертвецов, объединившихся в войне против него.
Иммануил, пусть и не считался с отцом, в рассказ Минкара поверил с трудом. Как представить себе весну, если ничего, кроме вечной зимы, не видел? Как представить ночь, если на его веку она ни разу не порабощала небо?