Он смеялся со стылыми губами. Смеялся, принимая огорченный вид. Каким могуществом обладает фальшь! Спасибо учителям и статуям.
Пленных — и трясущихся в страхе, и готовых падать ниц, — он лечил и вел безопасными дорогами прямо до границ убежища, которое тоже ему открылось. А однажды в него проник.
Души, гревшиеся у бездымного костра, засуетились. Кто-то принял его за врага, а кто-то, кого он так же когда-то вывел, его узнали и встретили улыбкой, и один Минкар не был удивлен.
— Я ждал тебя. Мне казалось, что ты побоялся к нам переходить, но ты решил оказывать нам помощь изнутри. Я благодарен тебе за всех освобожденных. Теперь я тебе должен.
— Благодарить будешь меня тогда, когда избавимся от бога, — хмыкнул, приблизившись к костру, Иммануил. — Я покажу тебе, где ходят патрули и расположены посты, чтобы больше вы не попадались им. Когда-нибудь я покину Рай и буду бродить с вами, но перед этим нам нужно разработать план.
— Ух ты, и сразу к делу! — Минкар присвистнул со смешком. — А ты уверен, что хочешь покидать дворец? Папочка не разозлится?
— Вариантов у него немного. Так ты все знал?
— Твое имя на слуху у всех.
— Значит, возьму другое. Но не сейчас. Я хочу низвергнуть бога.
— И занять по праву тебе принадлежащий трон?
— Почему по праву?
— Небеса тебя признали.
— Никаких богов и королей, и никакого божьего престола. Я верну сюда тепло.
V. Лед
Хоть дворец и назывался Раем, от обители безгрешных он был далеко, и поезда ходили мимо него. И светлым душам, достигшим высшего блаженства, не случалось узреть бога; он отдалился от них сам, потому что не был воплощением любви и света, как в это верили они — и как когда-то верил он.
Когда-то он верил в бога. Верил, что вознесется в Рай. Молился создателю и уповал. Пока не попал на небо.
А потом стал тем, в кого верили, чтобы больше ничья вера не была пуста.
Иммануил мог расстраивать планы бога, мог ворошить его гнездо и вытаскивать скелеты из шкафов, но не убить его. Потому что мир шепнул ему на ухо: смертный на небесах бессмертен, а смертен тот, кто уже мертв, как бы ни звучало это дико.
И подобраться к Элохиму так, чтобы взять его в заложники, не выходило тоже. Да и как тащить его к бреши в одиночку, чтобы лишить его жизни на земле, когда стражи и патрулей полно, а от леса никуда не деться?..
Нужно пустить Минкара со всеми внутрь, но бесполезно открывать ему ворота изнутри — только от хозяина уводил мир погоню, а всех других, кто крался ко дворцу, неизменно обнаруживали патрули.
Значит, Иммануил проведет его снаружи. Значит, он сбежит. Где-то отсидится, затеряется, минует бурю, а потом нагрянет, когда отец не будет ждать.
Но где же затеряться?
Он застыл у прохода меж мирами, образованного склоненными деревьями. Материя струилась, колебалась, разрывалась, приглашая его пройти; родной мир, что оплакивал намерения сына, тянул его туда теми же цепями, которыми приковывал к себе.
Как же так? Разве можно удерживать и гнать одновременно? Что с тобой, родитель мой?
Там тоже ютятся души. Там тоже царят страдания и смерть. Тот мир — наш с тобою общий. Но, очутившись там, разве ты вернешься?
Ах, так вот в чем дело. Глупый, глупый мир!
Клянусь. Я вернусь сам и однажды верну тебе свободу, но мне надо знать, что делается там. А сейчас я покину тебя ненадолго.
Мир убрал невидимые путы и, благословив, умолк. Материя, струящаяся из бреши, окружила принца нежным, вкусно пахнущим теплом. Он поддался ей и позволил себе в ней утонуть, а потом — очнулся.
Вдалеке развернулись горы, а под ногами — пропасть, в шаге от которой он чудом устоял. Так вот, как выглядят вживую горы! А такова — листва? А это — истинное солнце! И то, что струится из него — тепло?.. Так вот, каково оно!
Чувство, знакомое ему смутно, разлилось по ожившему телу блаженной негой. Иммануил ликующе смеялся, приветствуя жизнь, и ее мир мягко его окутал, разнося эхо смеха счастливым ветром.
Наконец-то свиделись! Я так долго тебя ждал! Что творится там, на небе? Как поживает мой загробный брат?
Улыбка сползла с лица, и смех растворился где-то в пропасти.
Он умирает. А мой долг — ему помочь.
Свежий воздух, полный тепла и аромата леса, вскружил Иммануилу голову, и он едва не свалился в пропасть. Брешь в таком опасном месте…
Скажи, а многие проходят через бреши, друг?
Мир зашуршал листвой.
Редко кому это удается. На ту сторону попадает только тот, кто сам — отчасти потусторонний, а любой другой не выживет, если упадет. На этой горе скрываются два прохода: один ведет в депо небесной железной дороги, а второй — к лесу, через который ты прошел. И отец твой тоже.