На кухню вошла заспанная Сабина: 38 лет, рослая, спортивная.
- Zum Gottes Willen! Боря? У вас мужское пьянство уже? - заговорила она с легким немецким акцентом.
- Бинош, у Бори проблема.
- Что-то случилось? - Она пригладила взлохмаченные волосы. Наклонилась. Обняла Боренбойма. - Ой, ты совсем грязный. Это что?
- Так... мужские дела. - Он поцеловал ее в щеку.
- Серьезное?
- Так. Не очень.
- Хочешь есть? У нас там салат остался.
- Не, не. Ничего не надо.
- Тогда я спать пойду, - зевнула она.
- SchlafWohl, Schatzchen, - Савва обнял ее.
- Trink Wohl, Schweinchen, - она шлепнула его по лысине. Ушла.
Боренбойм взял папиросу. Прикурил от окурка. Продолжил:
- А потом вошел со мной в квартиру. Надел мне наручники. Вошла одна баба. Они вбили в стену два таких кронштейна. На них - по веревке. И распяли меня, блядь, на стене, как Христа. Вот. И потом... это вообще... очень странно... они открыли такой... типа кофра... а там лежал такой странный молоток какой-то... странной такой архаической формы... с такой рукояткой из палки простой... неровной такой. Но сам молоток этот был не стальной, не деревянный, а ледяной. Лед. Не знаю - искусственный, натуральный, но лед. И вот, представь, этим молотком эта баба стала меня молотить в грудь. И повторяла: скажи мне сердцем, скажи мне сердцем. Но! Самое странное! Они мне рот залепили! Такой клейкой лентой. Я мычу, она меня лупит. И лупит, блядь, изо всех сил. Так, что лед этот просто разлетался по комнате. Лупит и говорит эту хуйню. Дико больно, прямо пронизывало всего. Никогда такой боли не чувствовал. Даже когда мениск полетел. Вот. Они меня лупят, лупят. И я просто отрубился.
Он глотнул из стакана.
Савва слушал.
- Сав, это вообще на бред похоже. Или на сон. Но - вот, посмотри... он расстегнул рубашку. Показал обширный синяк на груди: - Это не сон.
Савва протянул пухлую руку. Потрогал:
- Болит?
- Так... когда давишь. Голова болит. И шея.
- Выпей, Борь, расслабься.
- А ты?
- Я... мне рано ехать завтра, то есть сегодня. Боренбойм допил виски. Савва сразу налил еще.
- Но самое интересное началось потом. Я очнулся:
сижу в джакузи. Со мной две бабы. Вода бурлит. И эти бабы начинают меня гладить потихоньку и плести мне что-то про братство какое-то, что мы с ними братья-сестры, про искренность, про непосредственность и так далее. Их, оказывается, тоже пиздили такими же молотками в грудь, они мне шрамы показывали. Реальные шрамы. И пиздили до тех пор, пока они не заговорили сердцем. И что у нас у всех, у нашего ебано-го братства, свои имена. У них Вар, Map, не помню. А меня зовут - Мохо. Понимаешь?
- Как?
- Мохо!
- Мохо? - Савва смотрел маленькими подслеповатыми глазами.
- Меня зовут Мохо! - выкрикнул Боренбойм и захохотал. Откинулся на спинку стула из нержавеющей стали. Схватился за грудь. Сморщился. Закачался. Савва внимательно смотрел на него. Боренбойм нервно хихикал. Раскачивался на стуле. Достал платок. Вытер глаза. Высморкался. Потер грудь.
- Когда смеюсь - больно. Вот, Савочка. Но и это не все. Сидели мы, сидели в этой джакузи. И вдруг вошла девочка. Совсем еще маленькая... ну, лет одиннадцать, наверно. Русая такая, с большими голубыми глазами. И с такими же шрамами на груди. Вошла и так рядом села со мной. Думаю: так, щас будут мне малолетку на хуй насаживать. Но она просто сидит. И я вдруг вижу все они голубоглазые и блондинки. И те двое, что пиздили меня молотом, тоже были голубоглазые и блондины. Как и я! Понимаешь?
Савва кивнул.
- И до меня дошло, что это не совсем обычный наезд. Я говорю: девушки, хватит плескаться, зовите ваших бычар, я спрошу, чего они хотят. Они говорят: а бычар тут и нет никаких. И я сразу поверил. Да! А эта девочка... Дюймовочка эта голубоглазая, она повторяла, как кукла, одно и то же: дай я поговорю с твоим сердцем, дай поговорю, дай поговорю... И я просто встаю и иду оттуда на хер! Одежда моя была там. Оделся я. Осмотрелся. Это такой кондовый новорусский домина, жирный такой. Никого там нет, кроме служанки. Вышел я на участок, иду к воротам. А эта девочка голенькая - за мной. А служанка ворота отперла: пожалуйста. Я вышел. Улица, нормальная такая дачная, это все в Кратово. А девчонка голая - за мной! И опять:
дай мне поговорить с твоим сердцем. Ну, хер с тобой - давай, говори! Она так подошла ко мне, обняла и прилипла к груди, как мокрица. И ты знаешь, Савва, - голос Боренбойма задрожал, - я... ну ты знаешь меня двенадцать лет... я взрослый деловой человек, прагма-гик, я, бля, знаю, откуда ноги растут, меня развести вообще-то трудно, но... понимаешь... то, что было потом." - тонкие ноздри Боренбойма затрепетали, - я... это... я не знаю до сих пор, что это было... и что это вообще такое...
Он замолчал, достал платок и высморкался. Отпил из стакана.
Савва налил еще:
- Ну и?
- Щас... - Боренбойм выдохнул, облизал губы. Вздохнул и продолжил: Понимаешь, она обняла меня. Ну, обняла и обняла. А потом вдруг такое странное чувство возникло... словно... все во мне стало... как-то медленней, медленней. И мысли, и вообще... все. И я как-то остро почувствовал свое сердце, как-то охуительно остро... очень такое... острое и нежное чувство. Это трудно объяснить... ну, вот есть как бы тело, это просто мясо какое-то бесчувственное, а в нем сердце, и это сердце... оно... совсем не мясо, а что-то другое. И оно стало так очень неровно биться, как будто это аритмия... вот. А девочка... эта... застыла так неподвижно. И я вдруг почувствовал своим сердцем ее. Просто как своей рукой чужую руку. И ее сердце стало говорить с моим. Но не словами, а такими... как бы... всполохами что ли... всполохами... а мое сердце как-то пыталось отвечать. Тоже такими всполохами...
Он налил себе виски, выпил. Взял из коробки папиросу, размял. Вздохнул. Положил в коробку.
- И когда это началось, все вокруг, вообще все, весь мир, он как бы остановился. И все стало как-то... сразу.. так хорошо и понятно... так хорошо... - он всхлипнул, -я... никогда так... никогда так... никогда ничего такого... не чувствовал...
Боренбойм всхлипнул. Зажал рукой рот. Волна беззвучного рыдания накатила на него.
- Слушай, может, тебе... - начал привставать Савва.
- Нет, нет... нет... - затряс головой Боренбойм. - Сиди... по... посиди...
Савва сел.
Приподняв очки, Боренбойм вытер глаза. Шмыгнул носом:
- И это еще не все. Когда у нас все кончилось, она ушла в дом. Я там... стоял и стучал. В ворота. Очень хотел... чтобы она была со мной еще. Не она. А ее сердце. Вот. Но никто не открыл. Таковы, блядь, правила игры. И я пошел. Вышел к станции. Нанял там лоха одного. Да! А когда в карман полез, в бумажнике нашел вот что...