Выведу, поскребу, запрягу в тележку со спинкою расписной. Отец сапоги хромовые наденет, картуз новый напялит, сядет вперед, мы с маманей сзади. Хлесь кнутиком! И покатим.
До базара у нас тридцать шесть верст. Он в Жиздре. Чего там только не было! И посуды всякой, и ковриков, и хомутов. А я игрушки любила. Один дядечка
свистульки продавал. Другой игрушки: мужик и медведь в кузнице куют. И куклы были разные. Хорошие.
Все б хорошо, если б отец не пил. Мама говорила, что от этого и детей больше нет...
С другой стороны - чего вспоминать-то прошлое, все равно немцы деревню сожгли.
Ну и ревела я по-тихому.
Вот. Значит, постояли-постояли. Потом утром дер нули - проехали и стали: Краков. Девки стали поды маться - приехали! Тут дверь оттянули стоят немцы. Смотрят на нас, говорят что-то. Один нос зажал, отвернулся. И захохотали: вонь-то у нас в вагоне сильная. Тут подошел поляк с ведром воды. Немцы:
- Тринкен!
Поляк нам ведро передал. Стали пить по очереди. Ведро выпили, он еще одно подал. Выпили и второе. И третье подал! Я пить-то не очень хотела, а как до меня дошло - припала и оторваться не могу, будто заснула. Еле оттянули.
В общем, наш вагон выпил четыре ведра воды.
Потом подвозят двое поляков тележку А на ней -конина сырая, рубленная. И один лопатой стал куски ни нам в вагон метать. Закинул. Немец крикнул:
- Эссен!
И опять дверь задвинули. Постояли мы, а потом - чего делать? Промеж себя потолковали: если кормят, значит, дальше повезут, в саму Германию. А сколько туда ехать? Никто не знает. Может, недели две или больше? Может, месяц? Европа-то большая. Может, и больше России.
Да и жрать охота. Стали эту сырую конину рвать помаленьку да жевать.
А поезд тем временем дальше пошел. И больше уже мы долго не стояли. Наверно, в Польше дороги-то получше, вот эшелон наш и пер быстро.
Я конины пожевала и заснула надолго. Спала-спала, как убитая. Утомилась, понятное дело. Да и страшно. А мне всегда, когда страшно было- в сон тянуло. Как отец мать бить начинает - я прямо зеваю со страху. Голова дурная, легла бы на пол и не вставала, спала, пока не кончится все.
А однажды в лесу заблудились с Авдотьей Купри-яновой. Пошли по грибы, а она: идем, Варь, я заветную поляну грибную знаю, там только белые грибы и растут. Ну и повела она на эту поляну. Вела-вела и завела в такую чащобу, что жуть взяла: деревья огромадные, солнца не видать, темно, как ночью.
И заплутались. Страшно! У нас и волки водятся, и медведь в 39-м двух коров задрал. А эта Авдотья, дура валяная, как увидала, что заплуталась сразу в рев! А мне чего делать? Пошли, тащу ее за руку. Потом так страшно стало, что легла под куст да заснула. Она рядом. А проснулась - нас и нашли. Там дорога рядом была, шли мужики на покос, мы услыхали. Закричи ли им. Они подошли. Мать говорила - чудо...
В общем, проснулась, когда дверь сдвинули. И закричали:
- Штейн ауф! Аусштайген! Шнель! Шнель! И мы повставали и из вагона полезли. Вылезли на огромадный майдан такой. Не то что вокзал, а такое место, где поезда стоят, подъезжают и отъезжают. Я такого сроду не видала: много-много железной дороги и стоят рядом поезда товарные. И цис терны стоят. И с лесом эшелоны, и просто пустые. Вокруг солдаты ходят.
Нас вдоль поезда построили. В дороге четверо умерли непонятно от чего. Их сразу убрали прочь.
И немец встал на ящик и стал говорить по-русски. Он сказал, что мы теперь находимся в Великой Германии. Это для нас большая честь. Поэтому мы все должны хорошо работать на благо Великой Германии. И что сейчас мы пойдем в фильтрационный лагерь, где нам дадут есть, дадут хорошую одежду и оформят документы для проживания в Германии. А потом мы поедем на разные заводы и фабрики, где будем жить и работать. И что нам всем там будет хорошо. И главное - чтобы мы поняли, что Германия - культурная страна, и все в ней живут счастливо. А молодые люди - счастливее других.
И потом нас построили в колонны и повели. И пошли мы от этого места. Шли верст семь. Подошли к большому лагерю с забором с колючкой и с вышками. Ходят немцы с овчарками, машины стоят.
Нас завели туда и распределили по баракам: девок отдельно, парней отдельно. В нашем бараке были пары. И были еще девки - с Польши, Белоруссии и Украины. Но их было совсем мало. Они нам сказали, что здесь больше трех дней не задерживают: пропустят через лагерь и повезут на место работы.
Мы стали их расспрашивать - куда нас пошлют? Они говорили - кого куда. Никто точно не может знать. А если кто заболел - в трудовой лагерь. Там хуже всего. Там щебень бьют.
Мы там немного посидели, и нас повели на санобработку.
Это такая баня огромадная - страсть! Я таких никогда не видала. В большущем таком бараке, он новый совсем, тесом пахнет. Я как туда вошла, как этот запах-то почуяла, сразу лесопильню нашу на Кордоне вспомнила. Как за доской ездили, когда дядя Миша строился. Построили ему дом такой красивый, отец лучшего тесу достал. А дядя Миша возьми да и удавись. Вот как бывает...
В этом бараке там сперва нас в очередь построили. И стали по трое заводить.
Завели меня с еще двумя девками. Там столы, за ними сидят немки военные и пишут. А одна стоит с таким прутиком. И она говорит по-русски:
- Раздевайтесь.
Мы разделись. Догола. И она нас спереди и сзади смотрела. Потом в волосы смотрела. А вши тогда у всех были. Да и у меня тоже, а чего такого? Она двоим девкам прутиком показывает на стулья, где волосы:
- Стричься!
Одна девка - в рев. Немка ей прутиком - по заднице. И засмеялась. Они на стулья сели, и на них эти бабы с машинками навалились. А мне стричься не сказала. Мне показала прутиком на дверь в баню:
- Иди туда.
Я вошла. Там как бы парная. Но шаек нет никаких, а просто поверху трубы железные, а в них дырочки. И из дырочек прыщет вода чуть теплая. Я смотрю на эти трубки - чего делать-то? Постояла, потом дальше пошла. А там как бы предбанник. И снова немки военные. И столы. А на них - белье разное.
Мне немка дала чистую нательную рубаху и платок синий. И на выход кивает. Я вышла, а там тоже как бы предбанничек маленький. А в нем наша одежда. Но от нее чем-то воняет. И это, оказывается, то место, где мы раздевались. Этот барак у них как бы по кругу, как карусель на ярмарке. И та же самая немка с прутиком мне говорит: