- Одевайся.
Я ту новую исподнюю напялила, потом чулки шерстяные, платье свое зеленое. Потом фуфайку Потом и ватник. И платка моего старого нет. Забрали. Да и исподней рубахи старой тоже нет. Я голову новым платком повязала. А те девки, уж постриженные, пошли мыться.
А немка мне говорит:
- Садись к столу.
Я села. Напротив тоже немка. Она тоже по-русски заговорила:
- Как тебя зовут? Я говорю:
- Самсикова Варя.
- Сколько лет?
- Четырнадцать.
Она все записала. Потом говорит:
- Протяни руку.
Я не поняла сперва. Она опять:
- Давай руку!
Я протянула. Она мне на руку такую печать - раз! Л там чернильный номер: 32-126. И говорит:
- Иди туда.
А там дверь. Я пошла, открыла. А там уж двор. И стоит солдат с автоматом. И он мне на другой барак показывает. Я пошла туда. Как подходить стала - сразу сдой запахло. Господи, думаю, неужели накормят? Иду, а ноги сами побежали. А сзади еще девки вышли. И тоже побежали.
Вошли мы туда. Это не барак, а навес дощатый. А под ним большие котлы стоят, штук десять, а в них еда варится. А вокруг немцы с мисками и с черпаками. И наши тоже, уже кто вышел. Немцы всем по миске пустой дают. И мне тоже дали - и в очередь. Достояла, мне немец в миску черпаком - плюх! Суп гороховый. Густой, как каша. А ложки-то нет ни у кого. Все сосут через край.
Я тоже быстро высосала, рукой миску вытерла, облизала руку.
А немец смотрит:
- Вильст ду нох? А я говорю:
- Яа, яа. Битте!
Он мне еще - плюх! Я вторую миску уже помедленней высасывала. Смотрела на все вокруг: наши толкаются, немцы. Совсем все по-другому, совсем другая жизнь началась. Съедая вторую порцию - и опьянела. Привалилась к этому котлу. А он теплый, блестит. А немец смеется:
- Альзо, нох айнмаль, мэдл? А я вспомнила, как Отто говорил, когда молоком напивался досыта. И отвечаю:
- Их бин зат, их маркт каин блат.
Немец заржал, что-то спросил. Но я не поняла.
И пошла в барак.
К вечеру всех с нашего эшелона обработали и накормили. Но постригли почему-то не всех. Из нашего барака не постригли только меня и еще трех девок. Таня мне объяснила:
- Это потому, что у вас вшей нет. Я говорю:
- Как нет? Глянь-ка!
Она мне волосы раздвинула:
- Есть! Значит, забыли. Ты волосы-то спрячь под косынку, а то опомнятся да обкорнают наголо.
Я так и сделала: повязалась потуже, волосы спрятала.
А как стемнело, вошла та самая немка с прутиком и говорит:
- Теперь всем спать. Утром вас повезут на рабочие места. Там будете жить и работать.
И двери в бараке заперли на засов.
Кто заснул сразу, а кто нет. Мы с Таней и с Наташкой с Брянска рядом пристроились да всё разговоры разводили: что да как будет. Они-то меня постарше, многое чего слыхали. И про Европу, и про немцев.
Наташка рассказывала, как у них в Брянске немцы кино крутили для своих. А ее два раза с подругой немец приглашал. И она видела в кино Гитлера и го
лую женщину, которая все время пела, танцевала и хохотала. А вокруг этой женщины ходили по кругу немцы в белом. И смотрели на нее и улыбались. А Гитлер, она говорила, симпатичный такой, с усиками. И культурный, сразу видно. И он очень громко говорит.
А я кино видала всего шесть раз. У нас клуб-то только в Кирове. А это двадцать пять верст. Два раза отец свозил на Мальчике. Потом Степан Сотников с ихними детьми возил. И смотрела я "Чапаева" два раза, потом "Волга-Волга", "Мы из Кронштадта", "Семеро смелых" и еще одно кино, забыла, как называется. Там про Ленина, как в него женщина одна стреляла. А он в кепке убегал. А потом упал. Но не умер.
А внизу на нарах девки все время гадали: кто победит, наши или немцы?
А Тане с Наташкой было все равно - лишь бы не бомбили.
Нас три раза бомбили. Но все бомбы упали не в деревню, а на огороды. Только стекла повыбило и коров посекло. И еще на мине одна баба из деревни подорвалась. Ее в деревню принесли на рогоже: без ноги, кишки вылезли. А она все повторяла:
- Мамечина моя родимая, мамечина моя родимая.
И померла.
А я заснула.
А когда проснулась - все уж поднялись. Побежали мы с девками сцать. Там нужник большой, чистый. Посцали, а некоторые и посрали. Потом пошли есть к котлам этим. И опять этот суп гороховый. Но уже пожиже, не как вчера. И добавки не дали. Выпила я его через край. Только миску облизала, кричат:
- Строиться!
И пошли все на майдан.
Построили нас - парней отдельно, девчат отдел!. но. Стоят немцы, смотрят на нас. Молчат. Один H.I часы поглядывает. Ну, стоим. А немцы и не говоря! ничего. Час простояли, стали ноги затекать. Наташка говорит:
- Грузовиков ждут, чтоб нас везти.
Вдруг слышим - машины едут. И въезжают прямо в лагерь. Но не грузовые, а легковые. Три машины. Черные, красивые. Подъехали. Из них вышли немцы. Как и машины, во все черное одетые. А один, самый главный - высокий такой, в черном кожаном пальто. И в перчатках. И ему все немцы честь отдали.
А он тоже честь отдал, подошел к нам, руки на жи -воте сложил и смотрит. Красивый такой, белобрысый. Посмотрел и говорит:
- Гут. Зер гут.
И что-то немцам сказал. И эта немка, что по-русски говорила,говорит:
- Снять головные уборы.
А я не поняла. А потом поняла, когда парни кепки и шапки поснимали. И девки тоже платки стали развязывать да снимать.
Я думаю: вот, сейчас и обстригут меня. И точно, немка говорит:
- Кто с волосами - выходи вперед.
Делать нечего - пошла. Вышло еще человек пятнадцать: ребята и девки. Все, кого не остригли. И главное - все белобрысые, как и я! Даже смешно стало.
А немка:
- В шеренгу становись! Ну, встали все рядом.
А немец этот главный подошел и смотрит. И смотрит как-то... я и не знаю, как сказать. Долго и медленно. А потом стал подходить к каждому из нас. Подойдет , двумя пальцами подбородок поднимет и смотрит. Потом дальше идет. И молчит.
Подошел ко мне. Подбородок мне поднял и в глаза уставился. А у самого лицо такое... я таких и не видала. Как Христос на иконе. Худой такой, белобрысый, глаза синие-синие. Чистый очень, ни пылинки, ни грязинки. Фуражка черная, а на ней наверху - череп.
Посмотрел он меня, потом остальных. И показал на троих:
- Дизес, дизес, дизес.
Потом нос свой перчаткой тронул, будто задумал-ся. И на меня показал:
- Унд дизес.
Повернулся и пошел к машинам.
А немка:
- Всем, кого выбрал господин оберфюрер - марш за ним!