И его сердце стало мое сердце теребить. Так сладко-пресладко. По-родному.
Аж прожгло меня всю.
Мне так маманя и то не была родней. И никто.
И я совсем дышать перестала, провалилась, как в колодец.
А он все теребит и теребит мое сердце своим. Как рукой. То сожмет, то разожмет. И я вся захожусь. Думать совсем перестала. Одного хочу - чтоб это никогда не кончилось.
Господи, как же это сладко было! Он как теребить сердце начнет, я прямо зайдусь, зайдусь и словно умираю. И сердце мое трепыхнется и остановится. И сто-ит, как лошадь спящая. А потом - торк! Опять оживет, затрепыхается, а он снова теребит. Но все конец имеет на земле. Перестал он. И мы будто померли оба. Лежим, как два валуна. И пошевелиться не можем. А поезд все - тук-тук, тук-тук.
Потом он руки разжал. И на пол скатился, как бревно.
Я полежала, полежала. А потом села. Смотрю - он на полу совсем как мертвый. Но зашевелился. И вдруг обнял меня за ноги. И так по-родному! А у меня даже сил нет заплакать. Он встал, оделся. Уложил меня в постель, одеялом накрыл. И ушел.
А я не могу лежать. Встала. Шторы с окна отдернула, гляжу. А там лес, поля, деревни. Я на них гляжу, будто впервые вижу И страха нет никакого. И такой в груди покой радостный. И все понятно!
Тут он вернулся. Уже одетый в черную свою форму И мне одежду дает: платье красивое, белье разное, ботиночки, пальто, шарф и беретку. И стал меня оде-вать. А я на него смотрю. С одной стороны - стыдно, а с другой - в душе поет все! Одел он меня. Сел рядом. И смотрит своими глазами голубыми. И я на него смотрю.
И так хорошо!
Как бы не то что я его полюбила. Совсем по-другому хорошо. И словом-то это не выразишь. Как будто меня замуж выдали. Но только за что-то большое и хорошее. И на веки-вечные родное.
И это вовсе никакая не любовь, как у девок с парнями. Про любовь я знала.
Я вообще-то дважды влюблялась раньше. Сперва в Гошку-пастушонка. Потом в Колю Малахова, уже в женатого. С Гошкой мы целовались, и он меня за сиськи тискал. На сеновал заберемся - и давай. А ниже хотел он меня полапать - а я не давала.
А в Колю Малахова я влюбилась сама. Он и не знал ничего и до сих пор не знает, если жив. Его, как и отца, 24 июня на войну погнали.
До войны его на Настехе Полуяновой женили. Ему семнадцать было, а ей шестнадцать. Мы на покосе вместе работали. Он косил, а я сушила да гребла. И в него втюрилась. Кудрявый он, красивый, веселый. Как его завижу - так сердце стынет. И стыд прошибает до костей. Вся так краскою и зальюсь. Даже есть перестала на два дня. А потом как-то и прошло. А после - опять. О нем только и думала. Все плакала: вот Настехе-дуре повезло! Ну, а потом как-то отпустило. Да и хорошо. А то чего мне по чужому парню сохнуть? Вот это любовь.
А тут - совсем другое.
И мы так целый день молча ехали. Рядом сидели.
А потом - остановился поезд. Встал немец, надел на меня пальто. И повел за руку через весь вагон. А там
полно немецких офицеров. И сошли мы с ним с поезда на вокзале. Я глянула - ну и вокзал, не видала таких никогда! Огромадный, железный весь, нет ему ни начала, ни конца! Поездов - тьма! Народу - тьма! И все с вещами, все одетые хорошо. И все чисто кругом! Как в кино.
И повел он меня по вокзалу. А за ним те самые немцы идут. А за ними на тележке усатый мужик чемоданы везет.
Я иду, иду рядом. Все вокруг другое. И пахнет все по-другому. По-городскому
И вдруг вокзал кончился. И мы вошли прямо в город. Такой красивый! И дома красивые. И здесь войны совсем нет - все дома целые, по улицам спокойно люди ходят. И с собачками даже. И на лавках сидят, газеты читают.
А мы подходим к машинам. Такие же черные машины, как тогда. И все сверкают. И все садятся в них. А я и главный немец - в первую машину. И машины поехали. Через весь город.
И я смотрю в окно и вдруг говорю:
- Вас ист дас? А он засмеялся:
- О, ду шприхстдойч, Храм! Дас ист шёне Вин. И быстро заговорил. Но я ничего не поняла. Я за два года, что у нас немцы стояли, знала разные немецкие слова. Даже ругательства знала. Но я же никогда в школе немецкий не учила.
И просто улыбнулась. Тогда он сделал знак немцу, который сидел впереди. Он встречал нас на вокзале. И был тоже белобрысым, голубоглазым. Но не в черной форме, а в обычной одежде. И в шляпе. И он заговорил со мной по-русски. И мне показалось, что он поляк. Он сказал:
- Этот город называется Вена. Это один из самых красивых городов в мире.
И стал рассказывать мне про город: когда его построили и что в нем хорошего. Но я ничего не запомнила.
И вдруг главный командует шоферу:
- Стоп!
Остановились. Главный что-то сказал. И немцы закивали:
- Айне гуте идее!
И главный вышел, открыл дверь и мне делает знак. И я вышла. Посмотрела: улица. И магазин с красивой вывеской прямо перед нами. И от этого магазина такой запах! Я прямо обмерла!
И мы с главным заходим внутрь. А там зеркала кру-гом. И - тысячи конфет! И пирожков разных, и каких-то сладких загогулин. И стоят девушки милые-премилые в белых фартуках. И этот поляк сзади:
- Что ты хочешь? Я говорю:
- Не знаю даже.
Тогда главный показал на что-то за стеклом. И девушка лопаточкой что-то стала делать, как тесто месить, а потом - раз! И подает мне такой фунтик с розовым шаром. Я взяла. От шара так сладко пахнет. Я попробовала - а он холодный. Даже зубы свело. Я на немца гляжу.
А он кивает: мол, ешь.
И я стала есть. Это как снег сладкий, но только поплотнее. Вкусно, но странно.
Ела, ела. И остановилась.
Вообще я тогда, после всего, что было, есть как-то не хотела. Но запахи нравились. Я говорю:
- Холодное. Много не съешь. Можно, я подожду, пока оттает?
Немцы засмеялись. И поляк этот говорит:
- Это мороженое. Его надо есть холодным. Понемногу. Ты можешь не спешить и доесть в машине.
Я кивнула. И мы опять сели и поехали. По этим красивым улицам. А я смотрела в окно и ела потихоньку.
Но если по-честному говорить - мне мороженое не понравилось. Петухи карамельные, что батя с ярмарки привозил, вкуснее. Я их готова была день и ночь сосать.
Выехали мы из города. И поехали по холмам. И холмы эти становились все выше и выше, прямо расти стали до небес! Таких я сроду не видала. У нас было два холма между Колюбакино и Поспеловкой. Мы с девчатами, когда в Поспеловское сельпо ходили, через эти холмы шли. На макушку взойдешь, встанешь - далеко видать! И дом наш виден как на ладони. Даже нашего петуха видала.