Но тут - дух захватывает. Дорога узкая пошла, заюлила, как змея, а вниз глянешь - ямы огромадные! И все это елками поросло.
Я спросила:
- Чего ж это такое?
- Это горы-Альпы, - поляк мне ответил. И едем мы по этим горам Альпам. Все выше и выше. Так высоко, что уже до облаков достали. И въехали в облака!
Я вниз все поглядываю, а там и не видать ничего - высота такая!
И все мы едем и едем. И нет этому Конца. И меня качает из стороны в сторону. А тут еще грудь саднить стала. И задремала я.
Очухалась.
Кругом уже смеркается. Глядь - а меня на руках несут! И несет главный немец. Неловко так! Меня уж давно на руках никто не носил.
Я молчу. Несетон меня по дороге. Вокруг лес весь в снегу стоит. На небе звезды горят. А сзади остальные немцы идут. Я направо глянула: куда он меня несет-то? А там огромадный домина! Весь каменный, свет в окнах, башенки какие-то, красота!
И пошел он наверх по ступенькам. Как бы к дому этому на крыльцо. А там уж ждут его - дверями лязгают. И двери - тяжеленные, железом окованные.
Вошел он со мной на руках, все вокруг каменное, потолок поплыл, светильники горят. А его сапоги - цок, цок, цок.
Идет, идет.
И вдруг двери другие распахнулись, света много сразу.
И немец остановился. И меня осторожно, как куклу, поставил. Но не на пол. А на такой камень белый и большой, как сундук. У нас в Жиздре на таком камне до войны Ленин железный стоял. Потом его немцы сломали.
И я торчу на этом камне. Гляжу - кругом люди стоят, человек сорок. Мужчины, женщины. И на меня молча смотрят.
А немец им что-то сказал по-немецки. И они все ко мне пошли со всех сторон. Идут, как овцы, улыбаются. И все - ко мне! Даже оторопь взяла. А они подошли к
камню этому и вдруг все стали на колени. И поклонились мне.
Я моего немца ищу глазами - чего делать-то? А он тоже до пола согнулся в своем мундире черном. И все немцы, что с нами приехали. И поляк этот.
Все вокруг меня!
А потом они головы подняли. И смотрят.
И я вижу - все они белобрысые. И у всех глаза голубые.
И повставали они с колен. И подошел ко мне старик один. И руку протянул. И сказал совсем по-русски:
- Сойди к нам, сестра. И я с камня того сошла. А он говорит мне:
- Храм! Мы рады, что нашли тебя среди мертвых. Ты наша сестра навеки. Мы твои братья и сестры. Сейчас каждый из нас сердечно поприветствует тебя.
Он обнял меня и сказал:
- Я Бро.
И мне в сердце торкнуло от его сердца. Словно его сердце с моим поздоровкалось. И опять мне сладко стало, как в поезде. Но он быстро руки свои расплел и отошел.
И стали они все ко мне подходить. По очереди. Называться и обнимать меня. И в сердце мне каждый раз торкало. И совсем по-разному: от одного так, от другого - эдак.
И так это сладко было, так пробирало меня. Как будто стаканы с вином на сердце опрокидывают. Раз! Раз! Раз!
Я стою, как во сне. Глаза закрылись. Одного хочу - чтоб это вечно было.
Но последний подошел, назвался, обнял, проте-ребил сердце - и отошел. И вокруг меня сразу пустота - они все, теплые, поодаль встали. И улыбаются мне так хорошо.
А этот старик взял меня за руку и повел. Через разные комнаты с разными вещами дорогими. Потом наверх по лестнице. Приводит меня в комнату большую, деревянную всю. А посреди комнаты кровать. Вся белая, чистая, пуховая, так и дышит. Он меня к кровати подвел и стал раздевать. А сам весь так и сияет. Улыбка у него такая удивительная, словно он всю жизнь только добро видал и с добрыми людьми дело имел.
Раздел меня догола, уложил в постель. Одеялом накрыл. И сел рядом.
Сидит, смотрит на меня. И руку мою держит. Глаза у него голубые-преголубые, как вода.
Подержал мне он руку, потом убрал ее под одеяло. И говорит:
- Храм, сестра моя. Ты должна отдохнуть. А мне так хорошо, Все тело поет. Я говорю:
- Да что вы! Я и так всю дорогу проспала, как клуша. Теперь спать совсем не хочу. Он говорит:
- Ты потратила много сил. У тебя впереди новая жизнь. Надо подготовиться к ней.
Я хотела с ним поспорить, что, мол, совсем не устала. Но тут и впрямь на меня такая усталость навалилась, словно мешки таскала. И провалилась я враз.
Очнулась: где я?
Та же комната, та же кровать. Солнце скрозь занавеску в щель лупит.
С кровати слезла, подошла к окну. Занавески отдернула: мама родная, вот красотища-то! Кругом горы эти самые. Уже совсем без леса, голые, только в снегу. И они до самого неба. Синие такие. А небо-то совсем близко.
А в горах этих - ни души.
И сразу я страшно сцать захотела. И вспомнила - отчего проснулась! Мне сон приснился, будто я ребенок, в пеленки запеленутый. И какой-то чужой человек меня на коленях держит. И я сильно-пресильно сцать хочу. Но должна попроситься, чтобы его не обмочить. А слов-то я еще не знаю! И вот я в пеленках ерзаю и думаю, как сказать: "Я хочу сцать"? С этим и проснулась.
И так сильно хочется, словно все эти дни только воду одну и ела. А куда пойти посцать - не знаю. Пошла к двери, открыла. Там коридор. Вышла. Иду коридором, думаю, может, ведро где стоит. Потом вижу - лестница вниз, красивая, деревянная, с шишечками резными. Спустилась по ней немного, гляжу - двери разные. Торкнулась в одну - не заперта. Вошла.
А там три пары стоят на коленях, обнявшись. Голые. И молчат.
И на меня вообще никто не оглянулся. Я как их увидала - сразу вспомнила все, что в поезде было. И так мне хорошо стало, что не сдержалась и обосцалася вся. Так из меня и хлынуло на пол. Да так много - льет и льет! А я стою и смотрю на них, аж в глазах мутится. А лужа-то - прямо к ним! А мне и не стыдно вовсе - застыла как каменная, хорошо, сил нет. Гляжу на них как на пряники, и все. А они в моче моей стоят! И не шелохнутся! Тут сзади меня позвали:
- Храм!
Очнулась - там женщина. Заговорила со мной, а язык странный - вроде слова какие-то понятны, а вместе трудно. Но не украинский и не белорусский. Да и не польский. Я по-польски-то в лагере понимала.
А женщина взяла меня за руку и повела. Иду за ней голая, мокрыми ступнями шлепаю.
Привела она меня в большую комнату, всю камнем блестящим обложенную. А посреди комнаты стоит как бы большая шайка такая белая с водой. Женщина у меня с груди бинт смотала, вату от раны подсохшей отодрала. И меня в эту шайку тянет. Залезла я и легла. Вода теплая. Приятно.