Я представляла тысячи гробов, исчезающих в могилах и засыпаемых землей, я чувствовала адскую неподвижность остановившихся сердец, гниение в темноте божественных сердечных мышц, проворных червей, пожирающих бессильную плоть, и живое сердце мое содрогалось и трепетало.
- Я должна разбудить их! - шептала я, глядя на проплывающий внизу лесной океан...
В Магадан мы прилетели ранним утром.
Солнце еще не встало. На аэродроме нас ждали две машины с двумя офицерами МГБ. В одну машину погрузили четыре продолговатых цинковых ящика, во вторую сели мы.
Проехав через город, показавшийся мне не лучше, но и не хуже других городов, мы свернули на шоссе и после получаса не очень плавной езды подъехали к воротам большого исправительно-трудового лагеря.
Они сразу же открылись, мы въехали на территорию. Там стояли деревянные бараки, а в углу белело единственное кирпичное здание. Мы подъехали к нему. И нас сразу встретило начальство лагеря - трое офицеров МГБ. Начальник лагеря, майор Горбач, радушно приветствовал нас, стал приглашать в здание администрации. Но Ха сообщил ему, что мы очень торопимся. Тогда он засуетился, отдал распоряжение:
- Сотников, приведи их!
Вскоре привели десятерых изможденных грязных заключенных. Несмотря на теплую летнюю погоду, на них были рваные ватники, валенки и шапки-ушанки.
- У тебя летом в валенках ходят? - спросил Ха Горбача.
- Никак нет, товарищ генерал, - бодро отвечал Горбач. - Я же этих в БУРе держал. Вот и выдал им зимнюю одежду.
- Зачем ты их посадил в БУР?
- Ну... так надежней, товарищ генерал.
- Мудак ты. Горбач, - сказал ему Ха и повернулся к зекам. - Снять головные уборы!
Они сняли свои шапки. Все они выглядели стариками. Семеро были блондинами, один - альбиносом, у двоих были совершенно седые волосы. Голубыми глаза были только у четырех, включая седого.
- Слушай, майор, у тебя с головой все в порядке? Контузий не было? спросил Ха Горбача.
- Я не был на фронте, товарищ генерал, - бледнея, ответил Горбач.
- Тебе каких было приказано найти?
- Блондинистых и светлоглазых.
- Ты цвета нормально различаешь?
- Так точно, нормально.
- Какое, блядь, нормально? - закричал Ха и ткнул пальцем в голову седого зека. - Это что, по-твоему, блондин?
- Он в показаниях написал, что до 1944 года был блондином, товарищ генерал, - ответил Горбач, стоя навытяжку.
- Со смертью играешь, майор, - кольнул его взглядом Ха. - Где помещение?
- Сюда... здесь, прошу вас... - засуетился Горбач, показывая на здание.
Ха вынул из портсигара папиросу, размял, понюхал:
- Этих четверых веди туда, делай по инструкции.
- А остальных куда? - робко спросил Горбач.
- На хуй. - Ха кинул папиросу на землю.
Через некоторое время мы вошли в здание. Самую большую комнату отвели под простукивание. Окна в ней были забраны ставнями, горели три яркие лампы, из стен торчали наручники. Четверых пристегнули к ним. Голые по пояс, с завязанными ртами и глазами, они стояли у стен.
Внесли цинковый ящик. Ха распорядился, чтобы все покинули здание.
Адр открыл ящик. Он был с толстыми стенками и весь засыпан искусственным льдом, в котором хранят мороженое. Из-под дымящихся кусков льда торчали ледяные молоты. Я положила на них руки. И сразу же почувствовала невидимую вибрацию небесного льда. Она была божественна! Руки мои трепетали, сердце жадно билось: ЛЕД! Я не видела его так долго!
Адр надел перчатки, вытянул один молот и приступил к делу. Он простучал того самого седого. Он оказался пуст. И быстро умер от ударов. Потом молот взял Ха. Но в этот день нам не повезло: другие тоже оказались пустышками.
Отшвырнув разбитый молот, Ха достал пистолет и добил покалеченных.
- Не так просто найти наших. - С усталой улыбкой Адр вытер пот со лба.
- Зато какое это счастье - находить! - улыбнулась я. Мы обнялись, кусочки льда хрустели у нас под ногами. Мое сердце чувствовало каждую льдинку.
Выйдя из здания, мы услышали выстрелы неподалеку.
- Это что такое? - спросил Ха у майора.
- Вы же приказали, товарищ генерал, остальных - к высшей мере, ответил майор.
- Болван, я сказал - на хуй.
- Виноват, товарищ генерал, не понял, - заморгал Горбач.
Ха махнул на него рукой, пошел к машине:
- Всех вас чистить надо, разгильдяи! За две недели мы объездили восемь лагерей, простучали девяносто два человека. И нашли только одного живого. Им оказался сорокалетний вор-рецидивист из Нальчика Савелий Мамонов по кличке "Домна". Кличка эта была дана ему за татуировку на ягодицах: двое чертей с лопатами угля в руках. Во время ходьбы черти как бы закидывали уголь ему в анус. Но это была не единственная татуировка на полноватом, коротконогом и волосатом теле Домны: грудь и плечи его покрывали русалки, сердца, пронзенные ножами, пауки и целующиеся голуби. А посередине груди был вытатуирован Сталин. От ударов ледяного молота лик вождя стал обильно кровоточить. К этому окровавленному Сталину я прижала ухо и услышала:
- Шро... Шро... Шро...
Сердце мое почувствовало пробуждение другого сердца.
Это переживание ни с чем не сравнимо. Слезы восторга брызнули из моих глаз, и окровавленными губами я прижалась к некрасивому, грубому, иссеченному шрамами лицу обретенного брата:
- Здравствуй, Шро.
Мы разрезали его путы, сняли повязку со рта. Тело его бессильно сползло на пол, глаза закатывались, а из губ слышался слабый, но злобный шепот:
- Сучары рваные...
Потом он потерял сознание. Ха и Адр целовали ему руки. Я плакала, трогая его коренастое тело, десятки лет носившее в себе запечатанный сосуд Света Изначального. Отныне этому телу суждено было жить.
Через месяц мы сидели с Шро в ресторане наверху гостиницы "Москва". Стоял теплый и сухой августовский день. Слабый ветерок колебал полосатый тент. Мы ели виноград и персики. Внизу раскинулся главный русский город. Но мы не смотрели на него. Шро держал мои руки в своих татуированных грубых руках. Наши голубые глаза не могли расстаться ни на секунду. Даже когда я вкладывала виноградину в губы Шро, он продолжал смотреть на меня. Мы почти не разговаривали на земном языке. Зато сердца наши трепетали. Мы готовы были оплести друг друга руками и упасть где угодно - здесь, над Москвой, в метро, на тротуаре, в подъезде или на помойке. Но наши чувства были столь высоки, что самосохранение было частью их.