И Ха принял решение приостановить карельскую операцию.
Спецотряд был отозван, пустой спецпоезд вернулся в Ленинград.
Необходимо было переждать, "уйти на дно", как сказал Ха. Мы с Адр получили месячный отпуск и отправились в один из санаториев МГБ, расположенный на крымском побережье неподалеку от Евпатории. Ха с женой улетели в Венгрию на озеро Балатон. Шро жил у Юс. Мир и Софре проводили лето подсобными рабочими в одном из пионерских лагерей МГБ.
Оказавшись после подвалов "Большого Дома" в жарком и ленивом Крыму, где все рассчитано на примитивный советский "отдых", подразумевающий почти растительное существование, я сперва не могла найти себе места. Тридцать девять новообретенных братьев и сестер не давали мне покоя. За сотни километров от них я чувствовала их сердца, я помнила имя каждого, я говорила с ними.
Адр, понимая мое состояние, старался помочь. Рано утром, до восхода солнца мы заплывали к диким
скалам, сплетались там и застывали на многие часы, подобно древним ящерам.
Но мне было мало сердца Адр. Я рвалась в тюремный госпиталь, где лежали все мои братья и сестры. Я хотела их. Я умоляла и плакала.
- Это невозможно, Храм, - шептал мне Адр. И я била о скалы свои бесполезные руки. Адр скрежетал зубами от бессилия.
Вскоре со мной стало что-то происходить. Это началось в воскресный вечер, когда Адр, всячески старавшийся помочь мне побороть тоску, решил сводить меня в кино. Кино показывали только по воскресеньям в простом летнем кинотеатре. Вместо обещанной новой кинокомедии в тот вечер стали крутить "Чапаева". Кто-то выкрикнул, что он уже видел "Чапаева" двадцать раз. Ему возразил какой-то пожилой мертвец:
- Ничего, посмотришь в двадцать первый! Я смотрела "Чапаева" девочкой. Тогда этот фильм потряс меня. Я прекрасно помнила его. Но когда пошли первые кадры и на простыне появились люди, я не смогла их разглядеть. Это были какие-то серые пятна, мелькание, всполохи света и тени. Сначала я подумала, что ошибся киномеханик. Но чередующиеся с изображением надписи я могла нормально прочесть. Все остальное плыло и мелькало. Я глянула в зал: все молча смотрели, никто не кричал: "резкость!" или "кинщика на мыло!" Адр тоже смотрел.
- Ты хорошо видишь? - спросила я его.
-Да. А ты?
- Мне ничего не видно.
- Наверно, мы сидим слишком близко, - решил он. - Давай пересядем подальше.
Мы встали, прошли к последней лавке и сели. Но для меня ничего не изменилось: я по-прежнему читала надписи, но другого не различала. Адр подумал, что у меня просто плохое зрение. Когда на простыне появилась очередная надпись, он спросил:
- Что там написано?
- "В штабе белых", - прочла я.
Он задумался. Рядом с нами сидела пьяноватая пара. Они непрерывно целовались. Я стала смотреть на них. Похоть мертвецов мне казалась такой дикой. Я смотрела на целующихся как на двух механических кукол. Женщина заметила мой взгляд.
- Чего пялишься? Гляди туда! - показала она на экран, и мужчина, тискающий ее пухлое тело, засмеялся.
Я перевела взгляд на экран. Там Петька рассказывал Анке об устройстве пулемета. Но я видела лишь два дрожащих темных пятна.
- А это что? - спросила Анка.
- А это щечки, - ответил невидимый Петька. И два пятна слились. Зал засмеялся.
- Идем отсюда, - встала я.
Мы с Адр вышли. Вокруг стояла черная южная ночь. Пели цикады. В здании санатория, утопающего в акациях и каштанах, горели редкие окна. Мы вошли в вестибюль.
За стойкой дремали двое консьержек. Над ними на стене висел большой портрет Сталина. Я никогда не обращала на него внимания. Но что-то заставило меня взглянуть на портрет. Вместо Сталина в белом кителе
в раме расплывалось бело-коричневатое пятно с золотистыми вкраплениями.
Я уставилась на портрет. Подошла ближе. Пятно переливалось и плыло.
Я зажмурилась, тряхнула головой, открыла глаза:
то же самое.
- Что с тобой? - спросил Адр.
- Не знаю, - тряхнула я головой.
Консьержки проснулись и с интересом смотрели
на меня.
- Скажи, кто это? - спросила я, неотрывно глядя
на портрет.
- Сталин, - напряженно ответил Адр. Консьержки переглянулись.
- Варя, пошли спать, ты устала. - Адр взял меня
под руку.
- Погоди, - я оперлась руками о стойку и вперилась в портрет.
Потом перевела взгляд на консьержек. Они настороженно смотрели на меня. Я заметила стопку открыток, лежащую на стойке. Взяла одну Внизу открытки было написано синим: ПРИВЕТ ИЗ КРЫМА! Над надписью клубилось что-то зеленовато-красное.
- Что это? - спросила я Адр.
- Это розы. - Адр с силой взял меня под локоть.
Идем. Прошу тебя.
Я положила открытку. И повиновалась. Поднимаясь с Адр по лестнице, услышала шепот
консьержек:
- Приезжают сюда, чтоб напиваться.
- А как же - начальство в Москве, приструнить
некому..
В номере Адр обнял меня:
- Скажи, что с тобой происходит?
Вместо ответа я достала наши паспорта. Открыла. Вместо фотографий я видела только серую рябь. Но все надписи прочла нормально.
Я вынула из сумочки зеркальце, посмотрела на себя. В зеркале черты моего лица плыли и сливались. Я навела зеркало на лицо Адр: то же самое. Я не могла разглядеть в зеркале его лица.
- Я не вижу картинок. И отражений, - произнесла я, бросив зеркальце. Я не знаю, что это...
- Ты просто устала, - обнял меня Адр. - Эти два месяца были очень тяжелые.
- Они были прекрасные. - Я повалилась на кровать. - Ждать и ничего не делать мне гораздо тяжелее.
- Храм, ты понимаешь, что мы не можем рисковать.
- Я все понимаю, - закрыла я глаза. - Поэтому терплю.
Я быстро провалилась в сон.
С момента пробуждения моего сердца я не видела снов. Последние мои яркие, но короткие сны я видела в поезде, когда нас как скот увозили из России: мне снилась мама, отец, деревня, шумные деревенские праздники, когда мы все вместе и счастливы, но все быстро обрывалось на самом милом и родном, и я просыпалась в том жутком вагоне.
А самый последний сон я видела ночью в фильтра-ционном лагере; мне снился пожар - большой и страшный. Горело все кругом, люди носились, как тени. А я искала нашу собаку Леску. Я очень любила ее. И чем дольше я ее искала, тем явственней понимала, что она сгорела, потому что никто из взрослых не догадался ее отвязать. Они спасали какие-то мешки, сундуки и хо