- Вам куда? - спросила меня кассирша.
- Мне... - Я с огромным трудом заставила себя подумать и решила ехать туда, где ЛЕД, где наш ЛЕД. А где наш божественный ЛЕД? В бескрайней Сибири.
- Мне в Сибирь, - твердо сказала я, протягивая деньги в окошко.
- Ну, Варвара Федотовна, зачем же за это деньги платить? - раздался насмешливый голос у меня над ухом. - Мы вас в Сибирь за казенный счет отправим.
Меня с силой взяли под руки двое мужчин.
- Гражданка Коробова, вы арестованы, - произнес другой голос.
Через пару часов меня уже Допрашивали в Лефортово...
В тот день были арестованы шесть сподвижников Берия, шесть высокопоставленных генералов МГБ, одним из которых был Ха. Параллельно шли аресты гебистов невысокого ранга, так или иначе связанных с Берия и его людьми.
- Что вас связывало с генералом Влодзимирс-ким? - первое, что спросил меня следователь Федотов.
- С генералом меня ничего не связывает, - честно ответила я, видя Федотова сердцем: ранние роды на сенокосе, сирота, трудное детство, слезы, побои, морской флот, любит воду, любит коньяк, любит сношать толстух и заставлять их повторять матерные слова, любит пляжный волейбол, любит во время испражнения думать о Сатурне, боится пауков и ножниц, боится опаздывать на работу, боится потерять документы, любит харчо, любит вспоминать наркома Ежова, любит делать кораблики весной, любит Гагры, любит бить по лицу и почкам.
- А это что такое? - он показал мне фотографию. Я по-прежнему не видела никаких изображений. Посреди глянцевой бумаги мерцали два слившихся пятна.
- Это что, я вас спрашиваю?
- Я не вижу, - призналась я.
- Будем дурочку валять? - зло засопел Федотов. : - Я действительно не вижу изображений на фотоснимках, не только на этом. Вот у вас висит портрет, - я кивнула на темное пятно в красной рамке. - Я не вижу, кто это.
Федотов зло смотрел на меня. Полноватое лицо его медленно наливалось кровью:
- Это Владимир Ильич Ленин. Не слыхали про такого?
- Слышала.
- Неужели? - всплеснул он сильными руками и зло захохотал. Я молчала.
- Влодзимирский и ваш муж Коробов - друзья Берия. А Берия, да будет вам известно, агент иностранных разведок. Он уже дал показания. На Влодзимирского в том числе. Я предлагаю вам честно рассказать о преступной деятельности Влодзимирского и Коробова.
- Генерала Влодзимирского я не знала близко.
- Вы не знали близко Влодзимирского? А на этом фото он вас лапает. Голую.
- Я повторяю, генерала Влодзимирского я не знала. Зато я хорошо знала его сердце.
- Чего?
- И на этой фотографии запечатлен момент, когда наши сердца говорят на тайном языке.
- То есть вы признаете, что были его любовницей?
- Ни в коем случае. Я была его сердечной сестрой.
- И ни разу не спали с ним? - Спала много раз. Но не как земная женщина. А как сердечная сестра. Сестра Вечного и Изначального Света.
- Сестра Света? - зловеще усмехнулся Федотов.
- Что ж ты врешь, пизда гнилая?! Сестра, блядь! Да на тебе пробы негде ставить, подстилка! В какие дыры он тебя харил, проблядь полковая?! Вы же все из одной банды, шпионы бериевские! Свили гнездо гадючье в МГБ, сплелись, гады ползучие! Говори, блядь, правду!
Он ударил меня по лицу.
Я молчала. И смотрела на него.
Он деловито засучил рукава:
- Щас ты у меня все вспомнишь, манда.
Вышел из-за стола, схватил меня левой рукой за волосы. Правой стал умело бить по щекам. Наверно, он ждал, что я, как большинство мясо-машинных женщин, закричу и, закрывая лицо, начну молить о пощаде.
Но я даже не подняла рук.
Я смотрела ему в глаза.
Он размашисто бил меня по щекам. Его грубые ладони пахли табаком, одеколоном и старой мебелью.
- Гово-ри! Гово-ри! Гово-ри! - бил он. Голова моя моталась, в ушах звенело. Но я не отводила взгляда от его маленьких рысьих глазок.
Он перестал бить, вплотную приблизил свое раскрасневшееся лицо к моему:
- Что, смелая? Я из тебя отбивную сделаю, посолю, поперчу и тебя же сожрать заставлю! Чего молчишь, зассыха?
Внутри он был абсолютно счастлив. Сердце его пело, в лысоватой голове вспыхивали и гасли оранжевые сполохи.
Я молчала. На двух первых допросах он орал и хлестал меня по щекам. Потом появился второй следователь - Ревзин. Поначалу тот пытался разыграть "доброго", вел задушевные разговоры, просил "помочь органам разоблачить бериевскую банду". Я же говорила только правду: братство, Ха и Адр, двадцать три слова.
Я это делала, потому что мое сердце было абсолютно уверено - наши тайны им не пригодятся. Мясным машинам не нужна была правда - они в упор не видели ее, не различали Божественного Света.
Мне же было невероятно приятно говорить правду, наслаждаться ею.
Они матерились, и посмеивались.
Наконец, им надоело слушать про пение сердец. Они раздели меня, привязали к скамье и принялись сечь резиновым жгутом. Секли по очереди, не торопясь. Один сек, другой орал или тихо уговаривал одуматься.
Конечно, я чувствовала боль.
Но не как раньше, когда я была мясной машиной. Раньше от этой боли некуда было деться. Потому что боль была хозяином моего тела. Теперь моим хозяином было сердце. А до него боль не могла дотянуться. Она жила отдельно. Я ощущала ее сердцем в виде красной змеи. Змея ползала по мне. А сердце пело, дурманя змею. Когда она ползала слишком долго, сердце сжималось, вспыхивая фиолетовым. И я теряла сознание.
Они обливали меня водой.
Пока я приходила в себя, они курили.
Потом простые руки их снова брались за жгут.
Все повторялось.
Я молчала. Сердце пело. Красная змея ползала.
Вода текла.
Потом следователи устали. Меня отнесли в камеру. И я заснула.
Я очнулась от лязга. Дверь открылась, в камеру вошли трое: Ревзин, врач и какой-то подполковник. Врач осмотрел мои распухшие и посиневшие от побоев бедра и ягодицы, деловито кивнул:
- Нормально.
Ревзин позвал двух конвоиров. Они подхватили меня под руки и поволокли по коридору, потом по лестницам - наверх, в тот же кабинет. Там было светло - солнечные лучи били в окно, сияли в хрустальной чернильнице, в медной дверной ручке, в глазах и пуговицах Ревзина. А на стене в красной рамке клубился невидимый Ленин.
Вошел маленький злой Федотов со жгутами. Они снова привязали меня к скамейке. Взяли два жгута и стали сечь одновременно по распухшим бедрам.