Две красные змеи поползли по мне. Они стали оранжевыми. Потом ослепительно желтыми. В голове моей запело желтое солнце:
- Говори правду! Гово-ри! Гово-ри? Гово-ри!
Но я уже сказала им правду.
Чего же они хотели от меня?
Янтарные змеи свивались в свадебные кольца. Им было хорошо на моем теле.
Мой пот залил мне глаза.
Сердце вспыхнуло фиолетовой радугой: оно почувствовало, что мое тело разрушается.
И сердце помогло телу: мозг отключился, я потеряла сознание.
Очнулась на полу.
Надо мной нависала Настя Влодзимирская. Ее держали под руки и за волосы, чтобы голова не упала на грудь. Она была не просто избита, а измочалена.
- Подтверждаешь? - спросил ее какой-то толстый майор, любитель кошек, пюре и золотых часов.
Из разбитого рта Насти раздался клекот. И что-то капнуло мне на голову
- Ну вот! - майор с радостной злобой переглянулся с Ревзиным.
- А ты говоришь - сестра! - пнул меня новым сапогом Федотов.
- Тут, Коробова, не дубы сидят, - смотрел сверху Ревзин. - Забыла, что мы профессионалы. Все раскопаем.
- Они дома только по-английски говорили, -доверительно сообщил Федотову майор. - Ай го ту слип, май суит леди!
Они захмыкали. И заскрипели портупеями.
Я закрыла глаза.
- Чего ты прикидываешься? - пнул меня Федотов.
Я открыла глаза. Толстого майора и Насти не было.
- В общем, Коробова, вот твои показания, - Ревзин поднес мне листы, исписанные детским почерком. - Подпишешь - пойдешь в больничку, потом в лагерь. Не подпишешь - пойдешь на тот свет.
Я закрыла глаза. Прошептала:
- Цель моей жизни - пойти на тот свет. На Наш Свет...
- Заткнись, падло! Не прикидывайся сумасшедшей! - прорычал Федотов. Прочти ей, Егор Петрович.
Ревзин забормотал:
"Я, Коробова Варвара Федотовна, 29-го года рождения, вступив в половую связь с генерал-лейтенантом Влодзимирским Л. Е., была завербована им в 1950 году в качестве связной между военным атташе американского посольства Ирвином Пирсом и бывшим министром МГБ Абакумовым В. С. Моим первым заданием было встретиться с Пирсом 8 марта 1950 года на лодочной станции в парке им. Горького и передать ему чертежи..."
- Это не про меня, - перебила я его.
- Про тебя! Про тебя, пизда!! - зарычал Федотов.
- Подписывайте, Коробова, не валяйте дурочку!
- Я не Коробова. Мое настоящее имя - Храм.
Я закрыла глаза.
И янтарные змеи снова поползли по мне.
Очнулась я на гинекологическом кресле. Оглушительно пахло нашатырем.
- Она девственница, - раздалось у меня между ног.
Врач выпрямился, стал сдирать резиновые перчатки. Он был большой и в очках. Боялся матери, собак и ночных звонков. Любил щекотать жену до икоты. Любил крабы, бильярд и Сталина.
- А чего ж... делать-то? - пробормотал Федотов у меня над ухом.
- Не знаю, - врач исчез.
- Я не вас спрашиваю! - злобно прошипел Федотов.
- А кого же? Себя? - засмеялся врач, гремя инструментами.
Мне в плечо вонзилась игла. Я скосила глаза: сестра делала укол.
Разведенные ноги мои были сине-желтого цвета. Кровоточили ссадины.
Глаза наполнились влагой. И я захотела спать.
- Ну, что? - страшно зевнул врач.
- В больничку, - задумчиво кивнул Федотов.
В тюремной больнице я пролежала неделю.
В палате находились еще шесть женщин. Двое после пыток, четверо с воспалением легких. Они непрерывно говорили между собой о родственниках, еде и лекарствах.
Меня лечили: мои ноги и ягодицы мазали пахучей мазью.
Врачи и медсестры почти не разговаривали с больными.
Я смотрела в окно и на женщин. Про каждую я знала все. Они были не интересны мне.
Я вспоминала НАШИХ.
И их СЕРДЦА.
Когда я встала, меня повели на допрос. Кабинет был тот же, но следователь новый. Шереденко Иван Самсонович. Тридцатипятилетний, стройный, подтянутый, с красивым лицом. Больше всего на свете он боялся: видеть во сне белую башню и умереть на службе от сердечного приступа. Очень любил:
охоту, яичницу с салом и дочь Аннушку.
- Варвара Федотовна, ваши бывшие следователи были мерзавцами. Они уже арестованы, - сообщил он мне.
- Неправда, - ответила я. - Федотов сейчас обедает в буфете на Лубянке, а Ревзин идет по улице. Он внимательно посмотрел на меня:
- Варвара Федотовна, давайте поговорим как чекист с чекистом.
- Я никогда не была чекистом. Я просто носила вашу форму.
- Не говорите глупости. Вы работали с подполковником Коробовым...
- Я работала не с ним, а с его сердцем. Теперь оно знает все двадцать три слова.
- Вы ездили в командировку по заданию министра ГБ, вы посещали лагерь № 312/500, где добывают...
- Лед, посланный нам Космосом, для пробуждения живых.
- Начальник лагеря, майор Семичастных, арестован и дал показания на полковника Иванова, вас и вашего мужа. Вы втроем выбили фальшивые показания у лейтенанта Волошина, чтобы скрыть истинные дела Абакумова и Влодзимирского. Это нужно было для того...
Чтобы лагерь продолжал добывать Божественный Лед, которого ждут тысячи наших братьев и сестер во всем мире. Тысячи ледяных молотов будут изготовлены из этого льда, они ударят в тысячи грудей, тысячи сердец проснутся и заговорят. И когда нас станет двадцать три тысячи, сердца наши двадцать три раза произнесут двадцать три сердечных слова и мы превратимся в Вечные и Изначальные Лучи Света. А ваш мертвый мир рассыплется. И от него не останется НИЧЕГО.
Он внимательно посмотрел на меня. Нажал кнопку звонка. Вошел конвойный.
- Увести, - сказал следователь Шереденко.
Меня освидетельствовал психиатр - маленький, круглый, с мясистым носом и женскими руками. Он очень многого боялся: детей, кошек, разговоров о политике, сосулек, начальства, даже старых шляп, которые "на что-то упорно намекают". А по-настоящему любил только: играть в нарды, спать и писать доносы.
Мягким бабьим голоском он просил меня вытягивать перед собой руки, смотреть на его молоточек, считать до двадцати, отвечать на дурацкие вопросы. Потом он постучал молоточком по моим коленкам и снял трубку черного телефона:
- Товарищ Шереденко, это Юревич. Она абсолютно здорова.
После этого Шереденко заговорил со мной по-другому:
- Коробова, два вопроса: почему у вас с вашим мужем не было половых отношений? И что вы с мужем так часто делали на даче генерала Влодзимирского?
- Нам с Адр не нужны половые отношения. У нас есть сердечные. На даче у Ха мы предавались сердечному общению.