- Хватит прикидываться сумасшедшей! - Он стукнул ладонью по столу. Когда вас с мужем завербовал Влодзимирский? Что вы должны были делать?
- Будить братьев и сестер.
- Будить? - зловеще переспросил он. - По-хорошему, значит, не хочешь. Ладно. Тебя сейчас тоже разбудят.
Он снял трубку телефона:
- Савельев, давай овощи-фрукты.
Появились конвойные. Меня вывели во двор. Шереденко шел следом.
Во дворе стояли машины. И грело солнце.
Меня подвели к темно-зеленому фургону с надписью "Свежие фрукты и овощи". Я с конвойными села внутрь фургона, Шереденко - в кабину с водителем. Фургон тронулся. Внутри было темно, свет проникал
только сквозь щели.
Ехали недолго. Остановились. Дверь открыли, конвойные вывели меня. И сразу повели вниз по лестнице в подвал. Шереденко шел следом.
Подошли к металлической двери с глазком, конвойный стукнул в нее. Дверь отворилась. Дохнуло холодом. Нас встретил усатый надзиратель в тулупе до пола. Повернулся, пошел. Меня повели следом. Он открыл еще одну дверь, меня втолкнули внутрь небольшой квадратной, совершенно пустой камеры. Дверь захлопнулась, лязгнула задвижка. И Шереденко сказал сквозь дверь:
- Поумнеешь - стучи.
Камеру освещала тусклая лампа. Одна из стен камеры была металлической. На ней белел налет инея.
Я села в угол. В металлической стене что-то слабо гудело. И еле
слышно переливалось.
Поняла: холодильник.
Закрыла глаза.
Холод нарастал медленно. Я не сопротивлялась.
Если красные змеи порки ползали по поверхности моего тела, холод проникал внутрь. Он забирал мое тело по частям: ноги, плечи, спину. Последними сдались руки и кончики пальцы.
Осталось только сердце. Оно билось медленно. Я чувствовала его как последний бастион. Очень хотелось провалиться в долгий белый сон. Но что-то мешало. Я не могла заснуть. И грезила наяву. Мое сердечное зрение обострилось. Я видела коридор подвала с прохаживающимся конвоиром. В других холодильниках сидели еще восемь человек. Им было очень плохо. Потому что они сопротивлялись холоду. Двое из них непрерывно выли. Трое приплясывали из последних сил. Остальные лежали на полу в эмбриональных позах.
Время перестало существовать. Был только холод. Вокруг моего сердца. Иногда дверь отворялась. И усатый конвоир что-то спрашивал. Я открывала глаза, смотрела на него. И снова закрывала.
Однажды он поставил рядом со мной кружку с кипятком. И положил кусок хлеба. Из кружки шел пар. Потом он перестал идти.
Узники в камерах менялись: мясные машины не выдерживали, холода. И признавались во всем, чего от них требовали следователи. Их выносили из камер как мороженых кур.
В холодильники загоняли новых, они приплясывали и выли.
Мое сердце билось ровно. Оно было само по себе. Но чтобы не остановиться, ему нужна была работа. И я помогала ему работать. Я непрерывно смотрела сердцем во все стороны:
иней, железная стена, коридор, камеры, стены, крысы
на помойке, улица, троллейбус, мясные машины, едущие на работу и с работы, карманник, вытаскивающий кошелек у старухи, пьяный, падающий на тротуар, шпана в подворотне с гитарой, пожар на заводе, выпускающем утюги, заседание парткома автодорожного института, половые акты в женском общежитии, раздавленная трамваем собака, молодожены, выходящие из загса, очередь за вермишелью, футбольный матч, гуляющая в парке молодежь, хирург, зашивающий теплую кожу, ограбление продуктовой палатки, стая голубей, кондуктор, жующий бутерброд с копченой колбасой, инвалиды на вокзале, улица, железная стена, иней.
Вокруг меня со всех сторон окружал город.
Город мясных машин.
Ив этом мертвом месиве красными угольками горели сердца НАШИХ:
Ха.
Адр.
Шро.
Зу
Мир.
Па.
Уми.
Все те, кто остался в Москве.
Я видела их. И говорила с ними. О Царстве Света.
Вошел Шереденко.
Он говорил и кричал. Его каблуки топали по мерзлому полу. Он тряс бумагами. И сморкался. А я смотрела на его мертвое сердце. Оно работало как насос. Перекачивало мертвую кровь. Которая двигала мертвое тело следователя Шереденко. Я закрыла глаза. Ион исчез.
Потом я снова увидела НАШИХ. Их сердца светились. И плыли вокруг меня. Их становилось все больше. Я дотягивалась до новых и новых, до совсем далеких. И наконец, я увидела сердца ВСЕХ НАШИХ на этой угрюмой планете. Мой квадратный холодильник парил в пространстве. А вокруг созвездиями плыли сердца. Всего их было 459. Так мало! Зато они светили мне и говорили со мной на НАШЕМ языке.
И я была счастлива.
Мне больно прижгли щеки.
Я очнулась. Больничная палата. Потолок с шестью плафонами. Сестра прикладывала мне что-то к лицу. Полотенце, смоченное горячей водой. Запах спирта. След от укола на локтевом сгибе.
Бесшумно вошел какой-то полковник. Сестра и полотенце исчезли.
Скрипнул стул. И сапог.
- Как вы себя чувствуете?
Я закрыла глаза. Видеть мир сердцем мне было приятнее.
- Вы можете говорить?
- О чем? - с трудом произнесла я. - О том, что вы -боитесь утонуть? Вы же дважды тонули, правда?
- Откуда вы знаете? - неловко усмехнулся он.
- Первый раз в Урале. Вы поплыли с тремя мальчиками, отстали, и у моста попали в водоворот. Вас спас какой-то военный. Он тянул вас за руку и повторял: "Держись, залупа конская, держись, залупа конская..." А второй раз вы тонули в Черном море. Вы нырнули с пирса. И поплыли к берегу, как обычно. Вы
никогда не плыли в море, от берега. Но вслед за вами нырнула бездомная собака, любимица пляжа. Она почувствовала, что вы боитесь утонуть, и с лаем поплыла рядом, стараясь помочь. Это вызвало у вас панику, Вы замолотили руками по воде, рванулись к берегу. Собака лаяла и плыла рядом. Страх парализовал вас. Вы были уверены, что она хочет утопить вас. И вы стали захлебываться. Вы видели свою семью - жену в шезлонге и дочь с мячом. Они были совсем рядом. Вы глотали соленую воду, пускали пузыри. И вдруг коснулись ногами дна. И встали. Тяжело дыша и кашляя, вы заорали на собаку: "Пошла вон, тварь!" И плескали на нее водой. Она вышла на берег, отряхнулась и побежала к палатке, где однорукий Ашот жарил шашлыки. А вы стояли по пояс в воде и плевались.
Он одеревенел. В зеленовато-серых глазах его стоял ужас. Он сглотнул. Вдохнул. И выдохнул: