Шкаф, комод, двуспальная кровать. Однако, судя по форме матраса, на ней уже давно спал только один человек. Возле кровати — стул и ночной столик.
Комната разведенного мужчины, который живет один. Сервас открыл шкаф.
Платья, блузки, юбки, свитера и пальто… Женские вещи. Внизу — сапожки на каблуках.
Он провел пальцем по ночному столику: густой слой пыли, как в комнате Алисы.
Шаперон не жил в этой комнате.
Ее, скорее всего, занимала мадам Шаперон перед разводом.
Как и Гриммы, Шапероны жили в раздельных комнатах.
Эта мысль взволновала Серваса. Инстинкт подсказывал, что он что-то нащупал. Снова возникло внутреннее напряжение, чувство опасности, надвигающейся катастрофы. Он на миг увидел Перро в кабине канатки, его рот, сведенный криком. У Серваса закружилась голова, и он оперся на спинку кровати.
Вдруг раздался крик:
— Мартен!
Он выскочил на лестничную площадку. Это был голос Циглер, и шел он откуда-то снизу. Сервас сбежал с лестницы и увидел, что дверь в подвал открыта. Мартен ринулся туда и оказался в просторном подвальном помещении, облицованном необработанным камнем. Видимо, оно служило котельной и прачечной. Здесь было темно, но вдалеке виднелся свет. Он пошел на него и оказался в комнате, освещенной лампочкой без абажура. Подернутый дымкой круг света оставлял углы в темноте. Верстак, по стенам на пробковых панелях развешано альпинистское снаряжение. Циглер стояла возле открытого металлического шкафа. На дверце болтался висячий замок.
— Это еще что?..
Он запнулся и подошел. В шкафу висел черный плащ с капюшоном и стояли сапоги.
— Это еще не все, — сказала Циглер и протянула ему обувную коробку.
Сервас открыл ее и поднес поближе к свету. Кольцо он узнал сразу. Буквы те же: «CS». Кроме кольца — старая пожелтевшая фотография. Четверо парней стоят плечом к плечу, все одеты в черные плащи с капюшонами. Точно такой же висит в шкафу Шаперона, такой же плащ был на трупе Гримма и такой же найден в домике на берегу… Лица у всех четверых закрыты капюшонами, но Сервас различил вялый подбородок Гримма и квадратную челюсть Шаперона. Солнце поблескивает на черных плащах, делая капюшоны еще более зловещими и нелепыми. Вокруг простирается солнечный, буколический пейзаж, будто бы даже слышно пение птиц.
«Вот оно, зло, — подумал Сервас. — Почти осязаемое».
На фоне солнечного пейзажа оно ощущалось особенно ясно, материализованное в четырех темных силуэтах.
«Зло существует. Эти четверо — всего лишь одно из его многочисленных воплощений».
У него начала проявляться схема, возможная структура событий.
Выходило, что всех четверых объединяла общая страсть: горы, природа, путешествия и бивуачная жизнь. Но было и еще что-то, гораздо более тайное и жестокое. Они жили в изоляции, в горной долине, и такая обстановка располагала к полной безнаказанности. Их вскормили и вдохновили грандиозные вершины, и постепенно они стали ощущать себя сверхлюдьми, неприкосновенными. Сервас понял, что приблизился к истоку, от которого брали начало все дальнейшие события. С течением лет четверка превратилась в некую секту, живущую в закрытом пространстве пиренейской долины, куда шум мира проникал только с экранов телевизоров и со страниц журналов. Изоляция оказалась не только географической, но и психологической, от всего мира, в том числе и от близких людей, отсюда разводы и взаимная ненависть.
Так продолжалось до той поры, пока действительность их не настигла.
До первой крови.
Тогда банда разбежалась, разлетелась как стая птиц. Члены непобедимой секты показали свои настоящие лица: подлых, жалких и насмерть перепуганных трусов, грубо сброшенных с пьедестала.
Теперь горы уже не были грандиозными свидетелями безнаказанных преступлений. Они превратились в театр, где демонстрировалась трагедия полного краха. Кто же оказался судьей? Откуда он, на кого похож? Где прячется?
Жиль Гримм.
Серж Перро.
Жильбер Мурран — и Ролан Шаперон.
Клуб из Сен-Мартена.
Серваса мучил один вопрос: какова была истинная природа их преступлений? Он считал, что Циглер, несомненно, права. Шантаж девочки-школьницы был всего лишь малой частью айсберга, выступавшего из воды. Страшно было подумать, что же таится в глубине. В то же время Сервас словно бы постоянно натыкался на какое-то препятствие. Существовала деталь, которая не укладывалась в общую схему. Он говорил себе, что все слишком просто, чересчур очевидно. Была какая-то ширма, за которую они не могли заглянуть. Там и таилась истина.