"Что бы ни случилось между нами, есть наша дочь. Это единственное, что волнует меня. Каждый из нас уже причинил ей достаточно боли. Все, плохое, что мы могли сделать ей, мы сделали. И ты, и я. Пора остановиться".
"Все что я сделала, я уверена, пойдет только ей на пользу".
"Это и есть самое страшное. Вредить и верить, что на самом деле ты делаешь пользу. Жить в иллюзорном мире, где все вокруг тебе должны — и даже собственная дочь. Она должна обеспечить тебе твой личный комфорт. Не счастье даже — счастливой ты не сможешь стать. Просто комфорт. Не важно, какой ценой. Ты как паразит присасываешься ко всякому, кто оказывается достаточно близко. А если жертва начинает брыкаться, перескакиваешь на другого, не забыв при этом гневно жаловаться, на строптивость предыдущей кормушки".
"Очень хорошо сразу назначить виноватого, так?"
"Именно так. Потому ты так и поступаешь"
Злость сдавливает горло так, что становится трудно дышать. Каждый удар сердца болью отдается в ране. Патрик сдвигается с места, прежде чем Циммер успевает отъехать даже на метр. От удара вратарская клюшка раскалывается, а седьмой номер "Гуралс" падает навзничь и застывает без движения. Розовое пятно растет на льду вокруг его головы. Спазм в горле не отпускает, Руа срывает маску, откидывает ловушку, рывком тянет ворот свитера вниз. Он видит, как несколько игроков в бело-красных и черно-злотых свитерах сцепляются, отчаянно молотя друг друга. Краудер бросается на него, но Ларри, врезается ему в бок, хватает за свитер, тянет вниз, нанося удар за ударом в незащищенный висок. В этот момент, кто-то сзади хватает Руа под руки, заламывает назад. Темнота снова заволакивает глаза, в ушах, перекрывая пульс, бьется хриплый речитатив отца Джеремайи.
Руа, заваливается вперед и вправо, заваливает нападающего, высвобождается, затем свободной рукой бьет уже лежащего в лицо, один раз, другой. Отчаянные трели свистков едва слышны сквозь яростный вой трибун. На лед летят бутылки, стулья, пластиковые пакеты. Тьма постепенно отступает и Руа отчетливо видит лежащего перед ним человека. Он закрывает разбитое лицо руками, что-то лепечет разбитыми губами, сучит коньками по льду, пытаясь отползти. На нем полосатый свитер лайнсмена.
Патрик отпускает его, распрямляется. Подняв со льда маску, он меланхолично разглядывает ее. Белый пластик густо измазан кровью. Стук в ушах сменяется равномерным шумом, левая половина свитера покраснела и прилипла к панцирю, кровью залита левая щека и шея. Он осторожно подносит руку к ране.
Кусок скальпа держится на тонкой полоске кожи, а под ним пульсирует живое мясо. К горлу подкатывает тугой комок.
"Потерял много крови, — говорит кто-то внутри, спокойный и отрешенный. — Сейчас отключишься."
Но Руа остается в сознании. Он видит, как к нему спешат два худду-скульптора, за ними работники Арены тащат носилки. Судьям удалось растащить дерущихся и рассадить их по своим скамьям. Теперь они совещаются, отчаянно махая руками и указывая на него.
— Милость Йеманжи! — шепчет Грег, один из скульпторов, оглядывая рану. — Пусть Шангу покарает этого проклятого психа! Пусть святой Косьма и святой Демиен навеки заморочат его своей злой игрой!
— Что ты сказал? — Патрик чувствует, что сказанное отзывается в голове, словно в мозг вогнали раскаленную иглу. Грег недовольно шипит:
— Помолчи! Ты вообще должен уже быть без сознания. Куда смотрят твои охранные духи?
— Есть кое-что посильнее твоих духов…