Она слезла с Медведя, но руку оставила на его шее. Он повернул голову и посмотрел на нее проникновенным взглядом.
— Все выглядит по-другому, — ответила она на его невысказанный вопрос.
— Это потому, что ты изменилась. Это место больше не твой дом.
— Не драматизируй. — Она убрала руку с его шеи. — И без этого нелегко.
— Я не хочу, чтобы тебе было легко покинуть меня.
— Ну так мне сложно. Правда. Перестань.
Он подчинился, и она вернулась к созерцанию окрестностей. Следы от полозьев Твин Оттера начинались у сарая и вели к задней стене станции. Макс был здесь. Макс. Оуэн. Лиам. Скотт. Джереми. Папа и… И мама. Теперь, когда она не прикасалась к Медведю, холод иглами вонзался ей в щеки даже под маской. Касси поплотнее завернулась в капюшон.
— Тебе страшно? — мягко спросил Медведь.
— Черта с два, — отозвалась Касси. Глупо нервничать из-за встречи с собственной матерью. Это должен быть лучший день ее жизни.
Но ноги ее не слушались. Ей надо было лишь подойти к двери и распахнуть ее, и там, за этой дверью, будет… будет ее мама.
— Ты можешь пойти со мной, — сказала Касси.
Снег неслышно заметал порог.
— Я знаю, что тебе этого не хочется, — произнес наконец Медведь.
Она кивнула: непонятно, зачем она вообще предложила.
— Подними флаг на станции, и я приду за тобой, — сказал Медведь.
Хватит думать, приказала она себе. Пора действовать. Взвалив на плечи рюкзак, Касси быстро прошагала по освещенному снегу. Подойдя ближе, она услышала гул генератора — успокаивающе знакомый звук, похожий на дружелюбное повизгивание домашнего пса — и остановилась перед дверью.
Она слышала, как Медведь пророкотал за ее спиной: «Я тебя люблю». Внезапно войти внутрь стало легче, чем остаться снаружи. Не оборачиваясь, она толкнула дверь. Ее волной окатил запах немытых тел, и она отпрянула оттого, какой он был кислый. Собравшись с духом, Касси ступила внутрь и закрыла за собой дверь. Стараясь не делать глубоких вдохов сквозь маску, она открыла вторую дверь.
И вот она дома.
Касси стояла у второго порога и моргала; глаза привыкали к внезапно нахлынувшим краскам. Оранжевые спасательные жилеты, красные парки, ярко-синие сумки, зеленые и фиолетовые канаты. Медленно цвета приобрели привычные формы, и она немного успокоилась. Груды разной утвари, стопки папок, горы одежды на столах и вокруг столов, на шкафах для бумаг… Знакомый бардак. Касси сняла верхний слой одежды. Из мастерской Оуэна доносились голоса. Она оставила рюкзак и снаряжение на своем столе и подошла к приоткрытой двери.
Сцена оказалась очень знакомой: Макс и Оуэн стояли у верстака и что-то бормотали, склонившись над деталью от двигателя. Касси наблюдала за ними, прислонившись к дверному косяку. Макс и Оуэн. Ее ненастоящие дяди. Раньше, когда они так же нашептывали над каким-нибудь куском металла, Касси обычно играла неподалеку. Она почувствовала, как губы ее растягиваются в улыбке.
— Симпатичный тостер, — негромко сказала она.
Оуэн уронил зажим.
— Надо быть осторожней с оборудованием, — спародировала она. — Оно требует бережного обращения, как новорожденный младенец.
Макс протер очки; они напоминали узор на мордочке хорька.
— Касси? Девочка! — Он перепрыгнул через козлы для пилки дров и сжал ее в медвежьих объятиях.
Макс! Она так соскучилась! Касси крепко обняла его в ответ.
— Да ты посмотри на себя, Касси, девочка!
Оуэн уставился на нее, непонимающе нахмурившись:
— Касси?
— Да, это я. Собственной персоной. Рада тебя видеть.
Она говорила искренне. Она была очень рада их видеть, прямо-таки удивительно, как рада. До этого она так много думала о родителях, что даже не представляла, каково будет встретиться с остальными членами семьи.
— Хорошо быть дома!
Она раскинула руки и вдохнула домашний запах: затхлый, зимний. Она закашлялась.
— Касси… Мы даже не знали, жива ты или умерла, — сказал Макс.
— Твоя мама не сомневалась, что ты жива, — добавил Оуэн.
Твоя мама. Сердце Касси пропустило удар. Медведь выполнил обещание. Ее мама была здесь. Здесь, живая. Касси не осознавала до этой минуты, что в глубине души все еще сомневалась. Услышав эти слова из прозаических уст Оуэна, здесь, на этой совершенно не волшебной, обычной станции… Когда сердце у нее забилось снова, оно стучало громче, словно под кожей кто-то бил в тарелки. Собственный голос звучал будто издалека:
— Где она?