— Ты выстрелила в меня, — сказал он. — Помнишь? Ты выстрелила в меня транквилизатором, и все же я женился на тебе. Ты когда-нибудь задумывалась почему?
Нет, до этого момента она над этим не задумывалась.
— Потому что ты выстрелила в меня. Потому что ты гналась за мной еще до того, как узнала, кто я такой; еще до того, как я осмелился тебе открыться. Ты была такой упрямой, такой несгибаемой, такой сильной. Не раздумывая ни минуты, ты рискнула жизнью, пытаясь догнать меня… И все это ради своей работы, ради отца, ради его станции и ради полярных медведей, — сказал он. Она уставилась на него, но он еще не закончил. — А потом? Ты была так отважна, что решилась выйти замуж за чудище, чтобы спасти женщину, которую никогда не видела. Такой великодушной, что смогла полюбить «ошибку природы». Такой умной, что смогла стать моим партнером, моим товарищем по команде, моей туваакван. По всем этим причинам я люблю тебя. Не за твои яичники или хромосомы; просто я знаю, что из всех существ в мире только ты подходишь мне.
Касси протянула к нему руку. Ей хотелось зарыться пальцами в мех и прижаться лицом к его шее. Но она остановилась. Она так отчаянно хотела ему поверить. Она тоже считала, что он ей подходит. Она думала, что он ее туваакван. Может, он был им до сих пор? Может, они просто не поняли друг друга.
— Если любишь меня, убери из меня это существо, — сказала она.
Он покачал тяжелой головой:
— Ты не знаешь, о чем просишь. Это не «существо».
Кто знал, что в ней вообще росло? Это не был человек; это был наполовину мунаксари. Из-за «странностей» Медведя, она даже не знала, что это означает. Она обхватила его руками за грудь:
— Как я могу тебе поверить? Ты ведь даже не разрешаешь мне на себя посмотреть.
Впервые за много месяцев ей стало любопытно, что же скрывает от нее тьма.
— Это ребенок, и он нужен миру. — Он повернулся к ней лицом. — Когда ты поймешь, как важен этот ребенок, ты будешь так же счастлива, как и я. Доверься мне. Все будет хорошо. Дай ему время. Ты увидишь.
Касси вглядывалась в его непроницаемые медвежьи глаза, но видела там только свое отражение, искаженное выпуклой линзой.
— Как давно я беременна?
— Ребенок должен родиться весной, после равноденствия.
Он знал уже по меньшей мере три месяца. Месяца! Наверное, он «исправил» ее в сезон спаривания полярных медведей; может, даже в первую ночь, когда они спали вместе. Ее снова затошнило, закружилась голова. Он лгал ей. Он использовал ее.
— Ты будешь матерью, — сказал он. — Мы сотворим свое собственное чудо.
Она не знала, как быть матерью.
— Я слишком молода, чтобы иметь ребенка.
— А я, видимо, слишком старый? — Он бросил взгляд вдаль, через ледяные поля. Печальным тихим голосом он добавил: — Я думал, что ты будешь так же счастлива, как и я. Наверное, я заблуждался. Я надеялся… как только оно случится по-настоящему, как только ребенок окажется в тебе, ты тоже будешь рада.
Она была счастлива. Была, пока все было, как было; или, по крайней мере, так, как все было по ее мнению.
— Ты ошибался.
— Я не хотел причинить тебе вред. Ты знаешь, что я бы никогда этого не сделал. Я не какой-то монстр, Касси. Ты ведь знаешь меня.
Ветер шумел в ледяной листве. Касси поежилась, а солнце продолжило свой путь по горизонту.
Ты ведь знаешь меня. Подтянув простыню к подбородку, Касси слушала, как он дышит. Она ощущала в груди напряженный комок боли. А знала ли она его? Ей казалось, что да. Но теперь… Он правда ею воспользовался? Или это было недопонимание? Был ли он тем человеком, каким она его считала? А был ли он вообще человеком?
Она поднялась на колени; сердце ее громко отбивало стаккато. Она сомкнула ладони вокруг фонарика. У нее было право знать, кем он был на самом деле и что находилось в ее утробе, не так ли?
Она включила свет. Ее рука, загораживающая луч, засветилась розовым. Теперь, в полутьме, Касси видела смутные очертания Медведя. Она видела, как поднимается и опускается его грудь. Собравшись с духом, она направила фонарик в потолок и убрала руку. Луч ударил в ледяной полог, и свет осколками разлетелся по всей комнате. Над кроватью закружились радуги.
И она увидела Медведя.
Кожа у него была черной, а волосы — молочно-белыми, как у полярных медведей. Фонарик затрясся в ее руке и луч затанцевал на его мышцах. Он был прекрасен: такой же вечно юный и безупречный, как статуи Микеланджело. Она смотрела на него, затаив дыхание.