Боги, Юля, а на что ты надеялась?
— Все хорошо? — прошептал мой красавец муж и я как можно искреннее улыбнулась.
— Да, конечно. Просто много народу, душно. Я не привыкла к таким сборищам.
— О, понимаю, я тоже.
— Еще немного посидим и пойдем домой.
И опять я почувствовала себя матерью, разговаривающей с ребенком.
Но тут меня отвлек Рулен, который только недавно пришел и все же попытался выпытать нашу историю знакомства на балу. Мы с Элем, как подростки, стали наперебой ему рассказывать. Настроение поднялось и мои тревожные мысли ушли куда-то вглубь, подальше.
И почти все шло прекрасно, если бы не старик, пробормотавший что-то о «раскосом отродье». Я резко прервала его" встав в стойку":
– Мой муж миранец по матери, но он родился здесь. Это его дом. И я не позволю его обижать.
Большинство соседей кивнули, кто-то даже извинился. Майлин с Жанной хлопотали вокруг Элианора, и ему было приятно, хоть он и неловко улыбался.
Я же поняла, что в любом случае Эль уже моя семья и я буду его защищать если придется. Может судьба у меня такая. В той жизни муж был инфантильным ребенком, который мог спустить всю зарплату на вечер в клубе, а в этой мальчик, которого не научили быть мужчиной, посчитав это ненужным навыком. Может у меня получится. Не может же он ничего ко мне не чувствовать.
Когда мы вернулись домой, Элианор увлекся мастерской Ларизы. Я наблюдала за ним из-за дверного проема — он сидел, перебирал ткани, и в его движениях было что-то удивительно трепетное. Он слушал Лару так внимательно, так преданно, будто боялся пропустить хоть слово. Глаза его сияли — не мною, не домом, а этой новой возможностью создавать что-то красивое собственными руками. И, возможно, свободой.
Я вдруг ясно поняла: в моем мире Элианор наверняка стал бы модельером или стилистом. Таким, кто ловко обращается с фактурой, кто знает, как подчеркнуть чужую красоту. Его словно учили быть тенью. Учили быть удобным, мягким, ласковым — почти как идеальную девочку. Невеста без характера. Мальчик, которого воспитали стать идеальной младшим мужем у авторитарной жены. Если бы в этом мире были психологи, можно было бы попробовать поправить ситуацию. Но их здесь нет, и придется справляться самостоятельно. Скорее всего — через душевный перелом. Шокирующий момент, для открытия закромов мужской личности на инстинкте защитника. Что-то должно в нем пробудить мужское начало.
И теперь я все острее чувствовала: ему нужна женщина-доминанта, чтобы он мог раствориться в ее силе, либо кто-то еще мягче, еще слабее, чтобы на ее фоне обрести хоть иллюзию мужественности. А я для него — слишком яркая, слишком явная. Не партнер, а солнце, вокруг которого он кружит. Но и на властную жену не тяну.
Я в который раз повторила себе: это не упрек. Он такой, какой есть. И я его приняла. Просто я не могу — не умею — быть той, кто целиком подстроится или начнет указывать в какую сторону дышать.
Вот так стоя в дверном проеме и глядя на Лару с Элем, решилась на перестройку под влиянием всей этой ситуации и молча пошла осмотреть чердак. Мне нужны контролируемые перемены.
Только вот ночью мы снова остались вдвоем. Свет от магического ночника отбрасывал на стены мягкие золотистые пятна, и в этой теплоте он осторожно обнял меня за талию, будто боялся сломать. Его поцелуи были робкими, но не без желания. Он провел пальцами по моим плечам, задержался на ключице, а потом медленно спустился к запястью, прижимая губы к коже, как к святыне. Его дыхание дрожало, когда я провела рукой по его спине. В его движениях была искренность, но и нерешительность — он будто искал подтверждение, что имеет на это право и все время боялся сделать что-то не так.
Когда я прижалась к нему ближе, он задержал дыхание, а затем медленно провел ладонью по изгибу бедра, осторожно, с трепетом. Его пальцы дрожали. Он позволял себе больше, чем раньше, но всё равно я чувствовала: он на грани. Не отвращения, нет. А страха. Затаенного, глубинного.
Я же, в ответ на каждое его прикосновение, старалась быть мягкой, теплой, принимающей. Не спешила. Целовала его виски, щеку, губы, шептала, что он красивый, что я рядом и всё хорошо. Но всё равно, когда я положила его руку себе на грудь, он застыл едва сжав ее.