Герда всхлипнула, вытерла ладонью слезы с лица, а потом развернулась и заорала на солдаток.
— Что вы ползаете, как раздавленные улитки?! Я кому сказала — живей?!
Она подскочила к костру и со всей дури заехала кулаком в челюсть одной из женщин, а потом увидела крадущуюся за палатками оруженоску Клэр.
— Ли-и-инда, задница ты ленивая! — зло протянула Герда. — Почему ты ещё не помогаешь кашеварке? Её Сиятельство будет солдатской похлёбкой давиться?! Живо сыр и ветчину резать, и не приведи Небесная Пара, я увижу, что ты сама их жрёшь!
— Я… вот… госпожа умыться изволила, — запинаясь, пробормотала оруженоска.
— А почему ты, лягушонка жирная, до рассвета не встала?! Не скажешь?! И чтоб без доспехов я тебя не видела! Жизни лёгкой захотелось?!
— Но я… — промямлила Линда.
Глядя на это безобразие, я тоже вставил слово, процитировав Великих:
— Тяжело в учении — легко в бою.
— Вот! — наставительно подняла палец Герда. — Слышала, что господин халумари сказал?! Живей, лягушонка!
Оруженоска сломя голову бросилась к речке, где чуть не поскользнулась на сырой траве и не рухнула в воду.
Тем временем в костёр подкинули сухого хвороста и подвесили над ним небольшой медный котёл. Пламя начало с треском пожирать ветки и облизывать закопченное днище котелка. В небо уносился дым. А я глядел на шатёр Ребекки. Плотная серая парусина крепилась на ровных жердях, а те, в свою очередь, поддерживались толстыми верёвками, привязанными к вбитым в землю колышкам. По краям входа свисали слегка выцветшие полотнища гербовых цветов. Почему-то вспомнились фильмы, где палатки рыцарей были разукрашены всеми цветами радуги, но в реале никто не станет просто так расходовать дорогущую краску, ограничившись стягами. А ещё у входа был вбит кол с крестовиной и подвешенным на нём щитом. А вот щит как раз был очень яркий. Щит — это паспорт рыцаря. Любому местному будет понятно, что здесь обитает госпожа такая-то, и если проявить непочтение, то можно лишиться части тела, в лучшем случае — языка, ушей или носа.
Вскоре котелок закипел. Кашеварка схватила его рукой в толстой рукавице за проволочную ручку и растерянно поглядела на нас. В принципе, на нас украдкой поглядывали вообще все: и ухаживающие за скотом, и разбежавшиеся по краям дозорные. Тайных пока решили не выставлять, земли расположены в глубине королевства, и вражеских рейдов можно не опасаться, а обычные разбойничьи шайки не рискнут связываться с большим вооружённым отрядом, да ещё под руководством целой графини. Напасть — означало привлечь внимание сильных мира сего, и повсеместно начнутся рейды стражи, регулярных войск, да и просто отрядов охотников за головами, вешая вообще всех, кто хоть близко похож на разбойницу. Постоянно грызущаяся между собой знать и гильдии в этом плане проявляли редкую солидарность. Разборки знатных — это дела знатных, и стоит кому-то проявить неуважение к власти — давят без жалости, включаясь в круговую поруку.
— В шатёр, — произнёс я и сам направился внутрь. Ребекка по-прежнему взахлёб рыдала, пуская сопливые пузыри. За мною внутрь скользнули кашеварка с котелком, Герда, Катарина и хмурый Андрей, а ещё немного погода залетела и Клэр.
— Ребекка. — Юная графиня подбежала к ней, опустилась на колени и взяла свою наставницу за руки. Оглянувшись, я увидел, что стоящая у входа храмовница тоже шмыгала носом и глаза её покраснели.
— Ты-то что? — тихо спросил я.
— Госпожу Ребекку жалко, — прошептала девушка и вытерла одинокую слезинку. Это было так не похоже на ту невозмутимую наёмницу, хладнокровно добивающую разбойниц и расчётливо идущую на вражеские клинки и шальные пули. И в этом было отличие земного Средневековья от местных реалий. Вооружённое бабье царство могло рыдать в три ручья, а потом бросаться в бой с остервенением, недоступным земным мужчинам, словно они всё поголовно берсеркерши. Они здесь сильный пол, но женские слабости не вытравить никакой магией, никакой химией и никакой генной инженерией. В противном случае это уже будут не люди, а совсем другой вид хомосапиенсок.
Я зло глянул на Андрюху, который виновато пожал плечами и сделал сконфуженную физиономию. Тем временем кашеварка поставила котелок с кипятком на треногу и, сгорбившись, отошла в угол.
— Чарку, — коротко произнёс я и пододвинул ногой поближе небольшую табуретку и сел на неё. На колени легла медицинская сумка, в которой я начал рыться. Конечно же, с леди Ребеккой ничего плохого не случится. Она всегда пила воду из чистой реки, не загаженной промышленностью, и всегда оставалась здорова. Максимум — пронесёт разок. А сейчас нужно просто успокоить её, лишив повода для истерики.