А где-то там, среди скользящих по волнам кораблей, мерно покачивающимся, на корме стоял мужчина. Прямая спина, широко расставленные ноги, одна рука на рукояти клинка и взгляд… взгляд адмирала направлен на полуостров.
– Мистер Стоукс, я встану у штурвала, – сказал адмирал, когда земля совсем скрылась за плотным слоем рассветного тумана.
Боцман Кристофер Стоукс кивнул и передал управление капитану корабля.
***
Над горным хребтом высилась луна, освещая распростёртый под её сводами город. В её свете горящие факелы на городских воротах и тонконогих фонарях кажутся жалкими. Лишними.
В эту ночь как никогда правила природа. Шум волнующегося моря, буруны которого с грохотом разбиваются о скалы, о подножия ведьминского храма, треск разрывающих небеса молний – и мысли Джун заполняет лишь только его лицо. В мыслях адмирал улыбается. Смотрит на неё как тогда, в первую их встречу, – слегка насмешливо, с холодной яростью во взгляде. Словно напуганная до полусмерти девушка настолько глупа, что не заметила украдкой брошенных взглядов на платье, на трясущиеся руки, на приоткрытые в страхе губы. И Джун искренне радовалась, что ярость мужчины направлена не на нее.
Холодные дрожащие пальцы сжимают накинутую на плечи шаль до белых костяшек, до красных отметин от ногтей на ладони. Молнии без грозы – плохая примета. Бросив полный решимости взгляд на полную луну, Джун Мэй резко развернулась и тенью скользнула к двери.
И через несколько минут, укутавшись в тёплый плащ мистера Кроуфорта, Джун почти бежала по безлюдным узким улочкам Сент-Марелии. Полная, яркая луна освещает гораздо лучше уличных фонарей, заправленных некачественных маслом. В лицо навязчиво дует ветер и только лишь рука, крепко ухватившая ткань, не позволяет капюшону упасть на спину. Через тонкие домашние туфельки чувствуется холод.
Но Джун ничто не остановит.
Минуты тянутся так долго, что юная мисс Мэй ни за что не сумела бы ответить сколь долго она шла до крутой извилистой лестницы, ведущей к храму, как осилила тяжёлый, сложный подъём и где нашла силы постучать в огромные двери храма. Маленький кулачок ударил несколько раз, едва ли подняв хоть какой-то шум, и Джун боялась, что никто не откроет, но резные створки разъехались в стороны, явив взору девушки немолодую ведьму.
Женщина молчала, пристально вглядываясь в глаза посетительницы. Джун испугалась бы, встреть ведьму в любое другое время. Но не сейчас. Не тогда, когда единственное, что она могла сделать для него… находилось за деревянными дверями обители жриц Морского.
– Я...
Чистокровная человеческая девушка с полным отсутствием магии, едва достигающим нормы резервом собственной энергии и едва сводящая концы с концами. Прекрасно осведомлённая об отношении ведьм к адмиралу и его к ним благосклонности, Джун, при всём желании, не могла стать горной ведьмой. И с такой же чистой уверенностью она знала, как велика защита ведьм.
– Я хочу его защитить.
Ведьма отступила, пропуская Джун Мэй внутрь тёплого помещения.
Храм встретил привычной тишиной. По прибытии на полуостров, Джун не раз бывала в приёмном зале горных ведьм – оплоту защиты и покровительственному дому жителей. Веруя в иных богов, впервые Джун пришла из банального любопытства, но вскоре вынужденно пришла молить о защите. Не своей, девушке ничто не угрожало, но из дома пришло письмо с новостью о болезни брата – Джун не простила бы себе, не сделай всего возможного. И тогда, впервые просившая милости у горных ведьм, она была услышана.
Сегодня, стоя у окна своей комнаты в доме Кроуфортов, она раз за разом прокручивала эту мысль. И не смогла заставить себя лечь спать. Джун кусала губы, перетекая из угла в угол под светом полной луны. И выскользнула из спящего дома, примчавшись к храму в ночной рубашке, поверх которой накинула схваченный плащ.
Ведьма провела к общему залу.
– У вас пять минут, леди, – ровно сказал жрица и ушла.
Джун проводила грациозно двигающуюся ведьму взглядом и медленно повернулась к статуе Морского, окруженного своими жрицами. Сделав несколько крохотных шагов, дрожащими руками она погладила холодный камень подушечками пальцев, подхватила из чаши острый осколок той же породы и резко полоснула по ладони. Джун едва сдержала крик, отбросила камень обратно в чашу и опустилась на колени. Собрав остатки своей решимости, она провела окровавленной ладонью по рунам неизвестного ей, древнего языка, вырезанного на постаменте. И тихий шепот сам собой сорвался с ее губ, превращаясь в молитву:
Чтоб коварная смерть не таилась средь волн