Кто же почтил меня на этот раз? Снова Охотник? Или же Шут Благой королевы пожелал навестить дочь своих врагов? Или кто-то иной, незнакомый мне, решил вступить в затянувшуюся игру?
Я застыла, глядя на зеркало и ждала, когда появится лик очередного незваного гостя. По стеклу прошла рябь. Секунда — и отражение исчезло, словно его никогда не было и быть не могло.
Из зеркала на меня смотрела древняя старуха. Время высушило ее, лицо избороздили морщины, но при этом голова была гордо вскинута, плечи расправлены, а глаза горели огнем и силой. Я подумала, что волосы женщины наверняка белы как снег, но яркий платок скрывал их. Предо мной предстала цыганка, и с каждым мгновением крепла уверенность, что лицо это… слишком похоже на мое собственное.
— Ну, здравствуй, Звездочка моя, — донесся до меня голос старухи.
Тот самый голос.
Не зря волновалась тетя Шанта, не зря беспокоился отец. Ко мне искала пути моя прабабка, и дорогу она все-таки нашла. Эту ведьму даже смерть не могла остановить, и спастись от нее оказалось невозможно.
— Что же молчишь, девочка? Я Тшилаба. Ты моя кровь и плоть, могла бы и уважить прабабку, — усмехнулась старуха, не сводя с меня тяжелого немигающего взгляда.
Сможет ли она сейчас выйти из зеркала? Фэйри могли… Но фэйри не призраки, другая природа, другие правила… Одно понятно, она не пыталась проникнуть в мое сознание, однако, спасет ли это меня, если Тшилаба войдет?
Колени начали мелко дрожать, а после захлестнул стыд. Я дочь своего отца, я Дарроу, Дарроу не боятся.
— Ох ты, как перепугалась-то, — покачал головой призрак в зеркале.
Ее темный тяжелый взгляд продолжал меня буравить, и под ним становилось холодно, смертельно холодно. Она не спешила нападать, и от этого становилось еще страшней. Если нападают, хотя бы можно не думать и просто защищаться. Ожидание опасности всегда мучительно.
— А ведь так сильна, так горда, и что в итоге? Перед старухой обмерла, да еще и мертвой старухой, — продолжала насмешничать шувани.
Во рту пересохло, однако я заставила себя заговорить. Один Творец ведал, чего мне этого стоило.
— Я слишком хорошо знаю цену мертвой старухе, что передо мной, — скорее хрипло прокаркала, чем произнесла я. Сердце заполошенно билось в груди.
Тшилаба улыбнулась с невероятным довольством. Ей нравилось, что перед ней трепещут, хотя она и не упускала случая поиздеваться надо мной.
— Но с чего бы тебе бояться меня, Чергэн? — спросила ведьма, чуть подавшись вперед.
На миг показалось, что она вот-вот окажется здесь, в моей спальне, рядом со мной.
— С того, что ты ненавидишь Дарроу. Ненавидишь моего отца, мою мать, — ответила я, не понимая, к чему клонит злобная старуха.
— Пустое, Звездочка, — произнесла Тшилаба, покачав головой. — То — прошлое. Горе мое давно себя избыло, и я поняла, зачем Лачи, моя драгоценная дочь, оставила свой народ и связалась с тем проклятым гаджо.
Я хотела верить в правдивость слов прабабки, очень хотела, но вот только не могла, памятуя о том, насколько же коварны подчас могут быть рома, особенно когда речь идет о любви или мести. Если же месть из любви — впору и вовсе ужасаться.
— Лачи пыталась объясниться со мной до того, как ушла из табора, Звездочка. Она твердила и твердила одно и то же, говорила, что ее судьба принести славу и силу нашему народу. Лачи желала блага рома, не гаджо. А после родила… твоего отца, Чергэн, и оставила наш мир.
В словах Тшилабы, что уже сама перешла границу между живыми и мертвыми, звучало такое отчаянное горе… Ей попросту нельзя было не сочувствовать. К тому же, если Лачи, очевидно, ушла навсегда, а вот мятежный дух ее матери так и остался на той тонкой грани, которая становится убежищем для призраков.
— И я подумала, — продолжала тем временем мертвая шувани, — моя дочь ошиблась. Она видела дальше всех, кажется, судьба каждого человека, что жил, живет или только будет жить, Лачи была известна. Но ведь от ее брака с гаджо и родился всего лишь гаджо.
Вероятно для Тшилабы стало большим ударом, узнать, что жертва дочери — а для Лачи оставить семью, народ действительно было жертвой, несмотря на все богатства моего деда — оказалась напрасной. Я понимала боль прабабки, однако все равно не могла простить ей проклятье, с которым столько лет жил мой отец, не могла простить всех тех загубленных жизней, которые горюющая мать принесла на алтарь своей скорби по Лачи.