А мне вдруг вспомнилась эта невысокая худая женщина и какая-то немного заискивающая улыбка, с которой она всегда смотрела на меня. Тина поощряла нашу с Димом дружбу. Раньше мне казалось: это из-за того, что я ей нравилась. Но теперь… в свете открывшихся фактов… скорее маме Дима льстило, что ее сын общается с дочерью знаменитости.
– Вторым аргументом в пользу Эйдена стали его школьные успехи. «Лучший в классе», «лучший на параллели» – ему все пророчили прекрасное будущее. Помню, как мне постоянно приводили его в пример и родители, и учителя, когда через несколько лет я тоже пошел учиться. Но, увы, радовать отличными результатами как у Эйдена я не спешил. Все предметы, в которых требовалось красиво говорить на публике, давались мне с таким скрипом, что его, наверное, слышали даже на каком-нибудь Юпитере, – он усмехнулся, – зато мне нравились математика и физика.
– Ага, я помню, как ты помогал мне решать задачи.
– А ты однажды сочинила для меня целое стихотворение.
– Кажется, мы тогда здорово дополняли друг друга.
Мы улыбнулись уже одновременно.
– Знаешь, а ведь я скучал по тебе, – неожиданно признался Дим, – и потом, когда ты перестала приходить, все равно ждал тебя на нашем месте.
– Прости, – я опустила голову, – но обстоятельства сложились так...
– Не надо, Алекс. Потом я узнал, какая трагедия случилась в вашей семье.
Кажется, Дим впервые после нашей встречи назвал меня коротким именем. Это неожиданно всколыхнуло нечто давно забытое в моем сердце, и я впервые после смерти Питера Хопкинса почувствовала, как внутри вновь становится тепло.
– Значит, ты больше не обижаешься на меня?
– Этого никогда и не было, – но, заметив мой скептический взгляд, Димитрий все-таки признался: – Ну, может быть чуть-чуть в самом начале.
– А Джоанна? Почему она ненавидит меня, ведь мы с ней раньше вообще никогда не встречались.
– Ты с ней – нет, но вот она тебя видела множество раз. Однако не стану забегать вперед и расскажу все по порядку.
Я кивнула и приготовилась терпеливо слушать.
– Примерно через несколько месяцев как вы переехали, случилось непоправимое, – и лицо Димитрия словно почернело: – В тот день в Лабиринт спустилось несколько очередных искателей приключений, взломавших код доступа. Я сталкивался с этими людьми не в первый раз. Отличное знание Лабиринта до сих пор помогало мне оставаться незамеченным, но теперь все сложилось иначе. Как сейчас помню голос одного из этих экстрималов, который меня окликнул. Я же прекрасно понимал: если попадусь к ним в руки, семья тотчас узнает, где их младший сын пропадает столько времени, и от этого разочаруется во мне еще больше. Я никогда не бежал так быстро и так неосторожно, как в тот день. А в Лабиринте, ты ведь и сама прекрасно знаешь, последнее недопустимо. В конце концов я упал хоть и с небольшой высоты, но умудрился сильно повредить позвоночник.
И пусть последние слова Димитрий произнес таким спокойным обыденным тоном, но мое сердце тут же защемило от боли. Представляю, что ему тогда пришлось пережить.
– Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. В конце концов меня вытащили из Лабиринта те самые искатели приключений, от которых я пытался сбежать, – продолжил Дим: – Именно они и доставили меня в больницу.
– Значит, все закончилось хорошо, – улыбнулась я, но, заметив на лице рассказчика печаль, вновь потерялась в догадках.
– Не настолько, как бы мне того хотелось, – Дим отвел взгляд в сторону, словно и сейчас через многие годы не мог спокойно вспоминать о тех днях: – Мне требовалось лечение, а Эйдену – оплата за обучение в одном из самых престижных университетов Земли. В результате перед родителями встала дилемма: подарить шанс меньшему сыну снова ходить или навсегда загубить будущую карьеру старшего Уильямса и тем самым никогда не воплотить в жизнь собственные мечты, – Димитрий смолк.
Я тоже не произнесла ни слова, прекрасно понимая, на сколько тяжело ему даются подобные воспоминания.
– Они выбрали Эйдена, – наконец глухо произнес Дим.
А я… даже на несколько мгновений онемела от его слов. У меня, всегда окруженной вниманием и заботой, никак не укладывалось в голове: как родители могли выбрать не здоровье собственного ребенка. И пусть мой отец, Робер Беннет, был далеко не самым лучшим примером главы семьи, но он любил меня.