Кэйт втиснула между остальными блюдами тарелки с горчичным хлебом и салатом и наконец села.
Патрик поднял бокал:
— За нас?
Кэйт тоже подняла бокал:
— За память Мэнди, и да покоится она с миром!
— Да, за это следует выпить! — Патрик пригубил вино и стал накладывать в тарелку закуски. Голода он не чувствовал. От всего пережитого аппетит начисто пропал. Если бы не желание увидеться с Кэйт, он бы в одиночестве напился до чертиков.
— Впервые в жизни, Кэйт, ем греческий салат вместе со спагетти под болонским соусом, — сказал он, отправляя в рот изрядную порцию.
— Это необычно, я знаю. Но сочетаются они просто великолепно. Кроме того, так принято у меня в доме.
Образовавшийся между ними ледок растаял, и они тихо-мирно беседовали. Серьезные темы и обильная еда — все это в другой раз. Горе Патрика и причастность к нему Кэйт — тоже. А сегодня они просто друзья, и должны постараться скрасить друг другу жизнь.
Патрик ел, смотрел, как Кэйт расправляется с намотанными на вилку спагетти, и улыбался. Он знал: когда боль утихнет, образ Мэнди навсегда останется связанным с Кэйт. Мысль о Мэнди неизменно будет вызывать мысль о Кэйт. Сегодня вечером он просто не вынес бы одиночества! И не потому, что ему нужен был секс. Он нуждался в обществе Кэйт, далеко не безразличной ему. Иначе это было бы предательством по отношению к дочери, оскорблением ее памяти, попыткой забыть свое горе в компании какой-нибудь незнакомой девицы.
Покончив с едой и забрав остатки вина, они перешли в гостиную, где предались любви. Кэйт позволила Патрику раздеть себя и легла на пол, подложив под голову гобеленовую подушку с дивана. Глядя, как раздевается Патрик, Кэйт испытала знакомое возбуждение. Жар, возникший в глубине лона, разлился по телу. Патрик тоже был возбужден, и это не могло не радовать Кэйт. Сегодня ей не хотелось долгих любовных игр — лишь грубоватой мужской силы и краткого блаженства.
Когда через десять минут Патрик кончил, она прижала его к груди, провела рукой по его волосам и почувствовала, как оба они расслабились, а их бившиеся в унисон сердца постепенно вошли в нормальный ритм.
— О Кэйт, я так этого хотел!
Она поцеловала его сначала нежно, потом крепче, сунув язык между его губами.
— Я это знаю, Пэт. И рада, что ты сейчас здесь.
Он поцеловал ее груди, поднялся, зажег две сигареты. Потом опустился рядом с ней на пол и поставил ей на живот тяжелую стеклянную пепельницу.
— Ой, что ты делаешь? Она же холодная!
Патрик только улыбнулся в ответ и улегся поудобнее:
— Я не лежал вот так на полу много-много лет. А ты?
— О, мы регулярно занимаемся этим в участке. Загляни как-нибудь в наш буфет, и увидишь!
Патрик засмеялся:
— Ну что ты болтаешь!
— Это из-за того, что мы только что трахались.
— Знаешь, Кэйт, — он взглянул на нее, — слово «трахаться» нам не подходит. Мы не трахались, мы любили друг друга, занимались любовью. Так вернее. Разница все-таки есть!
Она посмотрела ему в глаза:
— Что-то ты нынче романтически настроен, Патрик! С чего бы это?
Она знала причину. Оба знали. Счастье надо беречь, держать обеими руками, иначе его можно потерять, как он потерял Мэнди.
Взяв у Кэйт сигарету, он положил ее рядом со своей в пепельницу, а пепельницу поставил на подножье камина.
— Я люблю тебя, Кэйт. — Он обнял ее. — А ты? Можешь ли ты сказать, что привязалась ко мне за то короткое время, что мы знакомы?
Кэйт снова поглядела ему в глаза и не увидела в них ничего, кроме честности. Честности и глубокой нежности. К горлу подступил комок.
— Ну скажи, Кэйт, скажи, что любишь, сделай меня счастливым! — молил Патрик. О, как ему нужно было именно сегодня услышать эти слова! Чтобы укрепить собственные чувства, давно таившиеся в дальних уголках его души. С тех самых пор, как он увидел ее впервые. Сейчас он уже не сомневался, что не остался бы равнодушен к Кэйт, при каких бы обстоятельствах ее ни встретил. Он сразу почувствовал в ней родственную душу, и не потому, что она оказалась рядом в тяжелую для него минуту жизни. Просто страдания сблизили их еще больше.
Как ни старалась Кэйт убедить себя, что все дело в сложившейся ситуации, что Патрик после похорон дочери чувствует себя несчастным и не может оставаться в одиночестве, внутренний голос не переставал ей нашептывать: «Он говорил вполне искренне! Его глаза не умеют лгать!»
Кэйт знала, что стоит признаться ему в своих чувствах, и пути назад не будет. А он занимается темными делами, он крутой вышибала! И владеет всякими сомнительными заведениями! Но что бы ни говорили о Патрике, он значил для нее слишком много!
Вмиг он может увлечь ее за собой на дно. Их связь способна разрушить все, ради чего она работала всю жизнь и чем по-настоящему дорожила. Но, даже понимая это, она все равно хотела его! Никогда в жизни она никого так не хотела!
— Я люблю тебя, Патрик! Думаю, что люблю.
Она сказала это шепотом, чуть слышно, и он засмеялся:
— Думаешь? Что ж, придется пока довольствоваться и этим!
Кэйт взъерошила его жесткие волосы, пробежала кончиками пальцев по лицу. Ее руки скользили по его телу, опускаясь все ниже и ниже, подбираясь к ягодицам. Какой он сильный, упругий! Патрик, лежа на ней, ощущал покой и тепло. Казалось, их тела слились в одно. Он поцеловал ее в губы, и в этот самый момент резко зазвонил телефон, вернув их с неба на землю.
Кэйт поднялась и пошла в прихожую, на ходу надевая блузку.
Патрик раскурил еще одну сигарету. Ему не верилось, что в этот ужасный день он ощущал такой душевный покой.
Кэйт вернулась в гостиную и снова села на пол. Ее соски просвечивали сквозь тонкий шелк блузки.
— Это мама. Она заночует у Дорис. — Кэйт покачала головой. — Уж в очень неподходящий момент мама решила проявить деликатность.
Патрик улыбнулся:
— Она славная женщина, Кэйт! Напоминает мне мою мать, та тоже страстно любила жизнь. Тяжелый труд раньше времени свел ее в могилу, упокой, Господь, ее душу! Она так и не дожила до лучших времен, когда я уже был в силах обеспечить ей приличное существование! Я купил бы ей целый зал для игры в бинго!
Патрик говорил правду, и Кэйт засмеялась.
— Обязательно бы купил, Кэйт, можешь сколько угодно смеяться!
— Верю, потому и смеюсь! Я даже знаю, как бы ты это сделал!
Кэйт взяла у Патрика изо рта сигарету и глубоко затянулась.
— Хочешь в эту ночь остаться со мной?
Патрик сжал ее ногу повыше колена.
— За кого вы меня принимаете, мисс! — воскликнул он, с притворной стыдливостью опуская глаза, чем насмешил Кэйт.
Келли понимал, что только рядом с ней он мог сегодня смеяться. Смеяться легко, искренне!
Она замечательная и действует прямо как «тоник» — так любила говорить его мать, — и он любит ее! Он так ее любит! Так любит!
Позже, уже в постели, они снова занимались любовью, и она снова призналась ему в своих чувствах.
Во мраке ночи, в теплой постели, когда от тел их исходил запах мускуса, это признание казалось вполне уместным.
До самого рассвета они говорили о Мэнди и Лиззи, и каждый из них изгонял собственных демонов из души. Такие разные для постороннего глаза, они во многом были похожи. Патрик с одобрением отозвался о поездке Лиззи в Австралию и сказал, что на месте Кэйт сделал бы то же самое. Лиззи все принимает слишком близко к сердцу — он так и сказал: «слишком близко». Как он понимал ее дочь! За это его можно было еще сильнее любить. Он догадывался, что Кэйт винит себя во всех бедах дочери, пытался, как мог, успокоить ее. Наконец они, прильнув друг к другу, как близнецы в утробе, крепко уснули и проснулись, когда солнце уже было высоко.
За завтраком Патрик рассказал ей потрясающую новость:
— А ведь массажные салоны я продал, Кэйт! Все до единого. Через пять дней подпишу контракты — и все!
Глаза Кэйт округлились от удивления.