— Я бы первая сняла перчатки и ушла.
Оливия встала, медленно обошла стол и остановилась у окна. Смотрела наружу, но говорила так, будто нож её слов был направлен прямо в центр комнаты:
— В этом мире система подчиняется тем, кто богаче и сильнее. И пока это не изменится… я продолжу убираться.
Когда она сказала: "я продолжу убираться" внутри будто что-то встало на место… Я смотрел на неё: спина прямая, руки опущены — как натянутый канат, дрожащий между решимостью и одиночеством. Она действительно верит в то, что делает. И это… восхищает. И чертовски притягивает.
— Ну же, детектив, — моя Леди разворачивается к нему лицом, голос её ласковый, но глаза сверкают, — у меня есть ответы на все ваши невысказанные вопросы. Продолжайте!
— Ты хоть раз пожалела о том, что кого-то… "убрала"? — выпалил он, будто слова вырвались раньше, чем мысли.
— Нет, — её ответ прозвучал ровно. — Зато тысячу раз жалела, что не пришла раньше.
Он сглотнул.
— У тебя есть список? Или ты просто… по интуиции?
— Обидно слышать такое, — парировала Оливия, не теряя ни капли самообладания. — Нет. У меня есть критерии. Улики. Подтверждение. Интуиция — только чтобы понять, куда смотреть. Но решение? Только когда грязь становится доказанной.
Я мельком взглянул на детектива — тот явно не был готов к этому уровню холодной логики. Он вскинул брови, будто не веря:
— А если однажды в этом списке окажется кто-то из твоих знакомых, близких?
На её лице не дрогнул ни один мускул.
— Тогда мне будет очень грустно смотреть, как уходит жизнь из их глаз.
У меня будто что-то хрустнуло внутри. Грустно?.. Вот и всё? Значит, если я ошибусь — она и мой прах заметёт под ковёр?
— Ты не боишься… что перейдёшь черту? — взревел мужчина и почти вскочил, словно хотел вытащить из неё раскаяние голыми руками.
Моя Леди сделала шаг вперёд. Не угрожающе — просто как человек, у которого на весах лежит не мнение, а правда.
— Нет. Потому что моя черта начинается там, где заканчивается угроза. И появляется привычка — насиловать, убивать… и наслаждаться этим.
Я заметил, как детектив побледнел, а затем судорожно выдохнул:
— Чёрт, Оливия… а если ты ошибёшься? Хоть раз. Если под твою "чистку" попадёт невиновный?
Моя Леди замолчала. И только тогда я понял — даже у неё есть страх. Один-единственный.
— Каждый может ошибиться, ― впервые в её голосе прозвучала тень боли.
— Ты… ты сдашься? Пойдёшь в полицию?
Она отвела взгляд, на мгновение — будто внутрь себя:
— Раньше сказала бы: да. Но теперь понимаю — это ничего не изменит. Судьи, которые выносят несправедливые приговоры, легко обвиняют, но ведь не извиняются потом, верно? А я — буду. Сожалеть. Раскаиваться. И, чёрт возьми, стараться загладить вину.
Я снова почувствовал это странное сочетание: ужас и уважение. Как будто весь мир перестал быть чёрно-белым, пока она говорит.
— Но не сдашься, — констатировал детектив и с его горла вырвался мрачный смешок. — Я понял. Ты сама стала частью той же грязи, с которой борешься. Ты ничем не лучше тех, кого убиваешь.
— Не лучше, — утвердительно кивнула она.
И это её согласие резануло сильнее, чем попытки оправдаться. В гостиной повисла тишина. Такая, которая висит между выстрелом и эхом.
— Ещё что-то интересует? — голос Оливии снова лёгкий, даже почти насмешливый. — Смелее. Я уже наговорила на пару десятков лет тюрьмы.
Мужчина опустил взгляд, но всё же выдавил:
— А если всё это зря? Если ты делала всё правильно… а мир всё равно остался грязным?
— Тогда… — протянула она и впервые задумалась, — значит, я хотя бы попыталась. Хотя бы одна девочка дошла до дома. Хотя бы один подонок не вышел из подвала. Хотя бы кто-то вздохнул спокойно — не потому что верил, а потому что я не дала этому повториться. Я хотя бы попыталась... И это всё равно лучше, чем быть молчаливым свидетелем.
Она произнесла это — и посмотрела на меня. Внутри что-то болезненно сжалось. Что она думает обо мне? Я — наёмный убийца. Работаю за деньги. Да, у меня свои правила, свои линии, которые я не пересекаю. Но всё же...
Почему она подпустила меня так близко? Это — проверка? Испытание? Смогу ли я пройти его? Сумею ли стать для неё кем-то больше, чем просто очередной инструмент — или, хуже того, одним из тех, кого она однажды решит «убрать»?